FAQ Пользователи Группы Регистрация Вход
Профиль Войти и проверить личные сообщения Поиск
A Life in a Year
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.
 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов -> Политическая и повседневная жизнь
Автор Сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Ср Ноя 16, 2011 4:57 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

ОТПРАВЛЕНИЕ.
03 Октября 1967 года.
Дорогая Мама!
Наш корабль переполнен людьми, и плыть на нем не слишком приятно. Днем на палубе нельзя найти места, чтобы даже постоять. В отсеках где мы спим тоже очень мало места. Я точно хочу увидеть твердую землю, пусть даже это будет Вьетнам.
На этом корабле каждое утро в 9 утра проходит служба, а каждое воскресенье проводят причастие. Это помогает переносить наше путешествие. В первые несколько дней многие ребята страдали от морской болезни, что, как ты догадываешься, не делало наше путешествие лучше. Я не заболел, как они, но первые 2-3 дня мне было нехорошо.
Конечно же я с нетерпением жду того дня, когда смогу снова стать свободным человеком. Скорее всего, будет нужно еще пару недель, чтобы попасть домой, после объявления о демобилизации. Заканчиваю писать, потому, что скоро выключат свет. Не волнуйтесь за меня, ведь на моей стороне вся армия США.
Увидимся через 349 дней или раньше.
Удачи вам. Ваш любящий сын Леонард

Перед отправкой во Вьетнам солдаты получали отпуск. Они имели возможность некоторое время побыть с родными, пожить гражданской жизнью, поесть домашней пищи и повидаться с друзьями. Отпуск давал желанную возможность отвлечься от тревожащих мыслей о войне. Не удивительно, что наибольшую тревогу внушала неизвестность. Те, кто отправлялся во Вьетнам в 1965 году, не имел возможности, в отличие от тех, кто ехал туда в последующие годы, пообщаться с ветеранами.
Терри Массер убывал во Вьетнам в составе 1-ой Кавалерийской Дивизии в августе 1965 года. Он вспоминает: «Ни я, ни мои родители не имели ни малейшего представления о том, что такое война во Вьетнаме. Наверное, 80% населения не смогли бы найти Вьетнам на карте. Я был одним из них. Когда я приехал домой в отпуск, родители, конечно, волновались за меня. Но реальных причин для волнения не было. Еще не стали прибывать домой цинковые гробы с нашими ребятами. Это было предчувствие. Всем свойственно волноваться о чем-нибудь, но было не понятно, о чем надо волноваться. Мы верили, что мы неуязвимы. Если что-то произойдет, то это случиться не с нами.
После того, как в газетах стали печатать списки погибших, и репортажи из Вьетнама стали регулярно появляться в теленовостях, люди осознали, чего стоит бояться. Те, кто отправлялся во Вьетнам после 1965 года, были в курсе дел, и были склонны к фатализму. Несмотря на то, что друзья и родственники преуменьшали степень опасности, возможность попрощаться, повышала значимость этого события для всех участников.
В целом поведение всех солдат в отпуске перед отправкой имело один и тот же сценарий. Конечно, он зависел от персональной ситуации, но почти все солдаты и морпехи старались как следуют гульнуть в последний раз, и подольше пообщаться с родителями, женами или подругами.
Вспоминает Том Рубидо: «Я вернулся в свою Южную Дакоту. Я закончил курс десантной подготовки и был готов отмудохать шестерых морпехов, или оторвать головы десятерым гукам и засунуть им их в задницы. Насквозь промокший я весил 50 килограмм. В отпуске я важно разгуливал по городу. Я встретился с моей девчонкой, и сделал то, что делает каждый мужик.»
Из воспоминаний Джона Нийли: «Первое, что я сделал, так это переоделся в гражданское. Потом я пошел прошвырнуться и посмотреть, что изменилось. Приколись, ничего не поменялось. Все было так же, как и прежде. Только я изменился. Я предполагал, что мне надо подумать о том, как много мне надо сделать за эти две недели, проведенные дома. Мне уже рассказали несколько историй про ребят, которые действительно попали в дерьмо. О тех, кто был убит во Вьетнаме. Несколько моих друзей из Алтуна (штат Пенсильвания) уже погибли. У меня в голове стали появляться мысли о том, что что-то может случиться. В общем, я две недели отрывался по полной. Гулял с друзьями, каждую ночь я таскался по телкам. Короче, старался получить от жизнь все что можно в эти две недели.»
Вспоминает Лайн Андерсон из Вайтхолла, штат Висконсин: «Мой последний вечер отпуска мы начали в баре. Наипеенились в хлам и поехали прокатиться. Устроили на дороге гонки. Копы притащили нас в тюрьму округа Тремплоу. Приехал мой отец и сказал судье, что мне завтра лететь в Окленд, что я отправляюсь во Вьетнам. Меня отпустили.»
«Он отправляется во Вьетнам» - было объяснением и оправдание асоциального поведения молодого человека, к которому в другое время за подобные выходки, родители или магистрат отнеслись бы гораздо строже.
Военное будущее накладывало свой отпечаток на отношения с девушками. Молодые люди в отпуске, стараясь удовлетворить свои сексуальные потребности, активно требовали от девушек «доказать» свою любовь к ним, или, на худой конец, просто предоставить. Позднее, активисты антивоенного движения стали использовать сексуальные желания молодых парней в своих интересах. Они предлагали девушкам «Скажи ДА, тем парням, которые сказали НЕТ».
Чаще всего у отпускников удовольствие, которое потом заканчивалось проблемами, было употребление спиртного. Девятнадцатилетний юноша не имел права покупать спиртное и голосовать на выборах. Только в 1970 году 26-я поправка к Биллю об Избирательных Правах снизила этот возраст до восемнадцати лет. В это время появилась печальная шутка «Достаточно взрослый, чтобы умереть, но недостаточно взрослый, чтобы купить». (Примечание переводчика: в оригинале: Old enough to die, but not old enough to buy.) Несмотря, на существующий официальный запрет, в большинстве случаев молодые люди доставали спиртное.
Одной из основных мыслей, преследующих будущих ветеранов Вьетнама в отпуске, был страх за то, что с ними может случиться на войне. Несмотря на то, что большинство людей верило в то, что с ними ничего не случиться, их одолевали сомнения. Они пытались с ними бороться, но так или иначе, этот страх проникал в их личности.
В связи с этим, многие придавали особое значение общению с родными и близкими. Одни старались провести побольше времени в кругу семьи, другие готовились сказать родным много важного, на случай, если они не вернуться с войны. Другие наоборот расходились со своими девушками, потому, что были уверены, что придут домой.
О своем разговоре с отцом в декабре 1967 года вспоминает морпех Кеннет Коркоу: «Мы стояли с отцом на поле около нашего ранчо. Я сказал: «Па, наверное, очень счастлив в жизни. Смотри, вокруг твоя земля и твои коровы. Эту землю отобрали у твоих предков во время Депрессии, а ты все вернул и прикупил еще земли.» Он мне ответил: «Знаешь, сын, я никогда не мерил счастье количеством акров. Когда я умру, мне гораздо будет важнее, чтобы все мои друзья не смогли поместиться в нашей церкви.» Мне это было очень интересно, потому, что мы с отцом говорили о работе, о спорте, но никогда не философствовали, не говорили по душам. Я навсегда запомнил этот разговор.»
В некоторых семьях, особенно в тех, где были ветераны Второй Мировой Войны или Войны в Корее, молодым солдатам давали напутствия типа «Будь сильным, ты теперь мужчина», «Иди, и пройди это с честью.»
С эскалацией войны, многие отпускники сталкивались с антивоенными настроениями друзей и родственников. Дэн Крейбель, вспоминает о своем отпуске в 1969 году: «Мама была вся в слезах. Отец, который воевал во Вторую Мировую был горд за меня. Одна из моих сестер была активисткой антивоенного движения, участвовала в маршах, и все такое. Она начала меня пугать и грузить, тем, что это несправедливая война, что меня будут считать преступником, если я принимаю в ней участие. Она сказала, что я должен бежать в Канаду. Мама не смогла это выдержать. Оказывается, она была в кладовой и слышала наш разговор. Она выскочила к нам, в ярости, в слезах и закричала на сестру: «Оставь его в покое! Что ты хочешь, чтобы он сделал? Что ты просишь, чтобы он совершил? Он же убежден в том, что хочет сделать! Почему ты поддержишь его?» Потом сестра подошла ко мне и попросила прощения. Она сказала, что не подумала о этом. Я не мог смыться в Канаду, у меня не хватило бы смелости и духа так поступить.»
После возвращения из отпусков, многие солдаты сталкивались с пост-отпускной депрессией, которая, несмотря на интенсивность, как правило, быстро проходила. Прибывая обратно в казармы, они некоторое время тупо лежали на койках, размышляя, как вспоминает Пол Меринголо « о том, что впереди был только Вьетнам, неизвестность войны, неизвестность будущего, страх перед длительной разлукой. Но тебя быстро заставляли принять участие в подготовке подразделения к отправке, ты втягивался в военную рутину, и это чувство уходило.»
Отправляемые во Вьетнам части часто испытывали нехватку в личном составе. Так, например, в 1-й Кавалерийской Дивизии, при её отправке во Вьетнам в сентябре 1965 года не хватало 500 человек только среди летного состава (пилоты, механики, бортстрелки). В связи окончанием срока службы 2700 не могли ехать вместе с остальными. С этой же проблемой столкнулись и остальные дивизии. Армии удалось решить этот вопрос с помощью обмена части солдат, которым оставалось служить несколько месяцев, на солдат из других подразделений с различными оставшимися сроками службы. Подобная «инфузия» решила проблему массовой ротации личного состава, но потребовала дополнительных затрат в отношении сплоченности обоих вовлеченных в сделку подразделений. После 1967 года ситуация улучшилась, однако, к этому моменту переброска основных подразделений была закончена. Из 81 армейского пехотного батальона, к января 1967 года во Вьетнам было отправлено 54. К 1968 году только 11 батальонов сталкивались с необходимостью вливания личного состава извне. Ко второй половине 1969 года таких батальонов осталось только 2. Все батальоны Морской Пехоты, кроме 27-го батальона, прибыли во Вьетнам до 1968 года, и у них было меньше проблем с ротацией личного состава, чем в армейских частях.
С аналогичной ситуацией вооруженные силы столкнулись и при выводе войск из Вьетнама. Покидавшие Вьетнам подразделения не сохраняли свою целостность. Армия и Морская Пехота отправляли домой лишь тех, кто отслужил восемь или девять месяцев своего тура. Тем, кому еще предстояло служить большую часть своего тура, переводились в остающиеся в стране части. Эта политика значительно ослабляла спаянность подразделений. В других случаях, в подразделении вообще не производили замен. Когда личный состав части значительно уменьшался, оставшихся солдат сводили в единственную часть, а зачехленные знамена других отправлялись домой с небольшими группами сопровождающих.
Тем не менее, большинство солдат линейной пехоты отправлялись во Вьетнам по принципу индивидуальной замены, каждый со своей отдельной датой демобилизации (Примечание переводчика: в оригинале DEROS – Date Of Expected Return OverSeas – предполагаемая дата возвращения со службы на заморском ТВД). Солдаты часто встречали среди попутчиков своих товарищей, с кем познакомились в учебках, поэтому путешествие во Вьетнам проходило обычно в компании знакомых.
Морпехи, перед отправкой в западную часть Тихого Океана, или как они её называли WestPac, возвращались из отпусков в батальон сосредоточения. В нем они проходили «освежающую» подготовку перед Вьетнамом и заполняли горы документов перед убытием. Даже те морпехи, кто отправлялся на второй срок, обязаны были пройти через батальон сосредоточения.
Отправка войск морем.
Целиком отправляемые подразделения были заняты подготовкой к путешествию через океан. Большой объем логистических работ и присутствие знакомых лиц, помогало поддерживать боевой дух. По подразделениям ползали непрерывные слухи, так как все ожидали возможной отправки во Вьетнам. В ряде случаев, «верный слух» доходил до ушей рядового пехотинца раньше, чем командир дивизии получал официальный приказ. Так, например, командир 4-й Пехотной Дивизии генерал-майор Артур Коллинз до апреля 1966 года не получал официального приказа об отправке его дивизии во Вьетнам. Однако, еще за месяц до этого, рядовой Джеф Бьюти писал своей маме: «Я слышал, что меня скоро отправят туда, где жарче, чем в аду, и все время идет дождь. Это все, что я тебе могу сказать по соображениям секретности. Никому не говори. Приказ мы получим через 3-4 месяца.»
Некоторые подразделения проводили учебные сборы, перед посадкой на корабли. Во 2-м Батальоне 27-го Пехотного Полка, 25-й Пехотной Дивизии, где служил сержант Вилли Вильямс, было несколько учебных тревог. Когда наконец пришло время, он не был уверен, что это не учебная тревога.
Вспоминает сержант Вилли Вильямс: «Никто не был уверен, потому, что командование играло в игры. Начиная с сентября по декабрь 1965, нас два раза поднимали по тревоге, заставляли заполнить кучу бумаг для семьи, выплату зарплат по аттестату. Потом мы грузились в поезд и возвращались в казармы. Поэтому, когда в декабре мы действительно стали отправляться, на меня это не произвело гнетущего впечатления.»
В переброске войск морем, для солдат был ряд преимуществ. Во-первых, путешествие было буфером между домом и Вьетнамом. Во-вторых, солдаты ехали в компании своих знакомых. В-третьих, путешествие позволяло постепенно привыкнуть к температуре, влажности и смене часовых поясов. С другой стороны, солдат никогда не перевозят морем в каютах первого класса, поэтому условия в переполненных и душных трюмах трудно назвать комфортными. Несмотря на остановки судов на Филипинах или Гуаме, где солдаты могли сойти на берег и ощутить под ногами твердую землю и выпить холодного пива, большую часть времени они проводили в замкнутом пространстве транспортных судов.
Такая перенаселенность и нервная обстановка ожидания неизбежно приводила к разнообразным конфликтам среди солдат. Вилли Вилльямс вспоминает, что когда 25-ю Пехотную Дивизию в январе перебрасывали во Вьетнам, один из солдат был убит в результате драки во время карточной игры. Джерри Веттеркинд стал свидетелем, как во время путешествия 198-й Легкой Пехотной Бригады, один из солдат выпрыгнул за борт в тысяче миль от Сан-Франциско. Несмотря на все принятые экипажем меры по спасению, тело не было найдено.
Переброска войск морем занимала около трех недель. К концу этого путешествия, многие солдаты были так устали от пребывания на корабле, что, как заметил Вернон Джаник из 4-й Пехотной Дивизии: « В последние семь дней, нам было по фую, если гуки сидят на берегу с пулеметами и ждут нас. Мы по любому были бы счастливы сойти с корабля.»
Единственное, что утешало в этих морских путешествиях, так это мысль о том, что каждый проведенный на корабле день вычитается из общего количества дней, отведенных солдату на его тур во Вьетнам.
Солдаты во время перевозки занимались физподготовкой, чисткой оружия, подготовкой снаряжения и техники, слушали дополнительные лекции. Но если, по воспоминаниям Джерри Веттеркинда, солдат 198-й Легкой Пехотной Бригады были не сильно загружены во время их путешествия, то ветераны 1-й Кавалерийской Дивизии Терри Массер и Джерри Баркер вспоминали, что на корабле «Гейджер» у них были ежедневные занятия физкультурой с 20-ти минутным бегом на месте, подготовка оружия и снаряжения.
Солдаты писали домой письма, наслаждались короткими стоянками в портах и привыкали к состоянию едущих на войну людей.
Воздушный прыжок.
Большинство солдат прибывало во Вьетнам на замену, и, несмотря на то, что они летели на заполненных коммерческих авиалиниях, на самом деле они летели в ждущую их неизвестность в одиночестве. Перед убытием в отпуск, солдаты получали предписание, куда им необходимо прибыть для отправки во Вьетнам. Это была военная база в Окленде, или в Форт Льюис. Самолеты вылетали с военного аэродрома базы ВВС Тревис около Окленда, или с базы ВВС МакЧорд, расположенной между Сиэтллом и Такомой. Рейсы выполнялись на Боингах 707 или на Дуглас-8.
Перед посадкой на самолет многих охватывала вторая волна размышлений об их туре во Вьетнам. Стив Фредерик вспоминает: « Я не был уверен, что я здесь делаю. Я вообще не был уверен, что должен был быть здесь. Хотя моя страна и позвала меня на войну, которую я не понимал, и я сомневался, что её понимают лидеры моей страны. Я чувствовал, что я вынужден туда идти и сражаться, потому, что многие там уже побывали. Я не думал, что это справедливая война, ноя я должен был туда пойти. Если случиться так, что я должен буду погибнуть, то я хотел умереть с честью. Это было серьезное испытание, и я должен был его пройти, но честно говоря, я волновался. Но я был готов идти.»
Многие критики войны во Вьетнаме указывают на тот факт, что эпидемический рост дезертирства и самоволок, свидетельствует о том, насколько были сильными антивоенные настроения среди военнослужащих. Однако, исследования Ричарда Холмса показывают, что максимальное количество дезертиров в Морской Пехоте было зарегистрировано в 1975 году, когда США завершили вывод войск из Вьетнама. С точки зрения Холмса, это свидетельствует о том, что скучное однообразие военной жизни в мирное время, является более сильной мотивацией к дезертирству, чем военное время. По исследованию Гюнтера Леви, практически все дезертирства имели место на территории США. Политические мотивы являлись для тех, кто решил дезертировать с воинской службы, гораздо менее важными, чем личные проблемы, финансовые сложности из-за низкого денежного довольствия, или простой неспособности принять правила жизни в вооруженных силах.
Агентство Баскира и Страусса, собиравшее информацию для комиссии по помилованию при президенте Форде, установило, что из сотен тысяч военнослужащих, наказанных за самовольную отлучку или дезертирство, только семь тысяч, совершили свой проступок после получения назначения во Вьетнам. Баскир и Страусс предполагают, что «Так как эти люди не выступали в оппозицию войне, до того, как им пришлось туда поехать, было бы обоснованным предположить, что страх за собственную жизнь был для них основной причиной совершить дезертирство. Это был вопрос выживания: они могли там погибнуть.»
Вот, что вспоминает Ларри Гейтс, ушедший в 1970 году в самоволку: «Я получил пятнадцать дней отпуска и два дня на дорогу. Я все еще был, можно сказать, пацифист, по крайней мере, я так думал. Я не был уверен, хочу ли я ехать во Вьетнам и все такое. Я не явился на сборный пункт в Окленде, и провел еще пару недель в раздумьях, хочу ли я ехать во Вьетнам убивать людей. Потом у меня в голове сформировался вопрос: действительно ли я не хочу убивать людей, или я боюсь, что меня самого убьют? Выбирая между тем, что я не мог принять решение, и тем, что мне придется всю оставшуюся жизнь жить, ожидая ареста, я решил поехать во Вьетнам. Я приехал в Окленд, откуда меня отправили во Вьетнам.»
Тим ОБрайен после того, как сделал все необходимые приготовления к побегу из Сиэтла, понял, что не может этого сделать. Он сжег все письма, в которых объяснял родным и близким сой поступок. Он испытывал чувство стыда. «Все кончилось. Я просто не мог заставить себя смыться. Семья, родной город, друзья, история, традиции, страх, стыд, изгнание: я не мог бежать. Я струсил. Я был болен.»
По прибытии из отпусков на авиабазы Тревис и МакЧорд, новобранцев запирали в огромных ангарах. Летом 1969 года, когда большое количество солдат отправлялись во Вьетнам на замену, в рассчитанных на 300 – 350 человек ангарах, размещалось 700 человек. Дважды в день проходила перекличка, на которой назывались имена тех, кто отправлялся во Вьетнам ближайшим рейсом. Их переводили в другой ангар и снова запирали под замок. Оформлялся полетный лист, и партию сажали в автобусы и везли на посадку. Обычно, через 4-7 дней после возвращения из отпуска солдат садился в самолет.
Стивен Фредерик заметил разницу в поведении людей, сидевших с ним в одном автобусе, который вез их к самолету: «Несмотря на то, что мы в большинстве молчали, можно было предположить, что у них на уме. Многие ехали на второй срок. Было интересно смотреть на них, и слушать, что они рассказывают молодым. Многие все время шутили и громко ржали. Мне казалось, что они так маскируют свою тревогу. Многие были спокойными и с трудом могли выговорить слово. Я предположил, что для многих из нас, это был вообще последний день в Штатах. Я стал гадать, кто из них погибнет во Вьетнаме. И я понял, что войну не ипет, какого типа людей она убивает.»
Для перевозки войск во Вьетнам, вооруженные силы подписали контракт с такими частными авиакомпаниями как: United, Air Canada, World’s Airways, Continental, TWA, National, Flying Tigers. Посадка осуществлялась по старшинству, сначала офицеры и гражданские, потом старший сержантский состав, в конце все остальные. Самолеты заполнялись до полной загрузки. Самолеты садились на дозаправку в Токио, но, как правило, пассажирам не разрешали выходить из салона.
Самолеты быстро заполнялись нервным смехом и шумными разговорами. Пассажиры начинали крутить вентиляторы, направляя воздух на свои лица. Оглядываясь вокруг, пассажирам казалось, что они находятся на фабрике клонов.
Вспоминает Том Шульц: «Мы сидели в самолете. Все громко разговаривали и шутили. Но было понятно, что все сильно нервничают. Самолет дрожал от вибрации прогревающихся двигателей, но мне казалось, что самолету передаётся наше волнение. Через проход от меня сидел молодой парень и рассматривал фото жены. Она только что родила их первого ребенка, дочку. Парень написал рапорт с просьбой побыть еще пару дней дома. Но гребанная армия не разрешила ему остаться и увидеть ребенка. Вот ты знаешь, я ни хрена не удивился. Я сам уже понял, что армии нравиться смерть, а не новая жизнь.»
Джек Фрейтаг вспоминает, чем занимались во время полета в 1966 году: «Всю дорогу мы играли в карты, и деньги для нас почти ничего не значили. Парни делали ставки на маленьких картах, и ты должен был поставить столько же. Несколько раз мы доходили до приличных ставок. Это очень возбуждало, да и стюардессы приносили нам выпить. Это было весело туда лететь.»
Из воспоминаний Пола Боэма: «Стюардессам на нашем рейсе было не сладко. Им приходилось нас успокаивать. Парни напились, и говорили о том, что мы оттуда не вернемся. Один уронил подушку, стюардесса нагнулась, а другой в это сфоткал её под юбкой. Мы клево туда летели.»
Разгром и дебош на рейсах запомнился экипажам гораздо сильнее, чем солдатам. Стюардессы особенно часто попадали в сложные ситуации. Мики Войзард вспоминает: «Я часто видела, как солдаты рукоблудствуют на рейсе. Потом нас предупреждали, никогда не снимать оделяло со спящего солдата. К нам часто приставали, устраивали шутки с кетчупом и салфетками. Просили помочь с привязными ремнями. Одному помогаешь, другие ржут над тобой. Все время надо было следить, чтобы тебе не залезли под юбку. Иногда они ломились в туалет, когда кто-то нас туда заходил. Но, несмотря, на этих «паршивых овец», всегда были ребята, кто так себя не вёл. Они могли подойти и сказать, что они сожалеют, о том, как к нам относятся. И это были такие же мальчишки. К счастью, мне удалось пройти через это и возненавидеть их. Я знаю некоторых девушек, кто стал ненавидеть солдат. Потом у них были серьезные проблемы как с ними общаться в полетах. Я смогла работать и разговаривать с ними всё то время, что мы летали на этих рейсах. Я нашла в себе способность командовать ими. Чтобы избежать неприятностей, я должна была все время доказывать, что я сильнее их. Если тебе удаётся громче говорить и быть более властной, они прогибаются под тебя.»
Рэнди Хольсен вспоминал, что «я свешивал в проход руку, чтобы слегка коснуться проходивших стюардесс. Может это была последняя американка, кого я видел перед долгой разлукой.»
Дэн Крейбель летел во Вьетнам летом 1969 года. Его воспоминания о путешествии были печальными. «Полет был наполнен отчаянием. В салоне огромного 707-го висело темное облако уныния. Все места были заняты. Я не знаю, сколько всего человек было в самолете. Нам показывали кино, ну знаешь, это был коммерческий рейс. Конечно, это не то, когда летишь военным бортом. Мы совершили посадку на Гаваях, вышли из самолета и провели полчаса в баре. Потом взлетели, дозаправились в Гуаме, и потом взяли курс на Бьен Хоа.»
Те, кто летел на войну «первым классом» никогда раньше не проводили 20 часов в кресле самолета. Через какое-то время во всем теле появлялось одервенение и тупая боль, от которой нельзя было избавится, изменив положение рук или ног. При подлете к Японии разговоры стихали, карточные игры прекращались.
Джек Фрейтаг вспоминает: «Когда мы подлетели к побережью Вьетнама в самолете наступила тишина. Можно было услышать, как падают капли из крана. Все сгрудились около иллюминаторов. Внизу было одно зеленое море деревьев. Никто не мог себе представить, что внизу идет война. Это произвело на всех впечатление.»
Майкл Джексон был настолько наивен, что когда самолет пошел на снижение, и Майкл увидел внизу вспышки в наступающих сумерках он сказал: «Смотрите, молнии, а дождя нет!» Сидевший рядом с ним солдат посмотрел на него как на умалишенного, и ответил: « Какие на фуй молнии! Это физдячит артиллерия! Смотри, вон трассеры!» Джексон подумал: «Вот срань господня! И это то, куда я лечу?»
Морпехи по дороге во Вьетнам приземлялись на военную базу Кадена на Окинаве. Там они меняли обычную форму на тропическую. Проходили очередную проверку предписаний и путевых документов, получали таблетки от малярии. Некоторые морпехи запомнили болезненный укол “GG”, который, как им сказали, улучшает свертываемость крови. Морпехам делали прививки от брюшного и сыпного тифа, столбняка, желтой лихорадки, холеры, чумы и других болезней, от которых вооруженные силы считали своим долгом уберечь своих служащих. Однако, от страшной и неизлечимой венерической болезни «Черного Сифилиса», которым пугали всех отправляющихся во Вьетнам, прививки не было.
По поводу этой смертельной болезни ходили слухи, что тех, кто ей заболел, отправляют в специальный госпиталь на Филиппинах или на Гуаме, где эти несчастные быстро умирают в страшных мучениях, а родителям присылают уведомление, что их сын погиб в бою. Распространение таких слухов, было, как можно предположить, санкционировано сверху, чтобы удержать военнослужащих от контактов с местными особями женского пола.
На Окинаве морпехи получали свои распределения по подразделениям. Какую-то часть времени они проводили занимаясь физподготовкой, чисткой оружия и уборкой казарм. Но по вечерам они была возможность пойти в увольнительную, и тут они узнавали, как быстро местные девушки в барах умеют отделить морпеха от его денег. Об этом им рассказывали морпехи, возвращавшиеся из Вьетнама, с которыми они встречались на Окинаве. Наконец наступал день, когда морпех оставлял на Окинаве один вещмешок с формой и садился в самолет на Да Нанг.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
RTO Armstrong



Зарегистрирован: 03.09.2008
Сообщения: 571
Откуда: МО, Красногорский р-н

СообщениеДобавлено: Пн Ноя 28, 2011 11:15 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Наконец дочитал переведённое.
Сардж, спасибо ещё раз. Жду свежего, как хороший сериал.
_________________
David Armstrong (RTO)
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

"Банни увидел вспышку, типа как строб. Мы думали - это вы вернулись по какой-то причине, по этому взорвали клеймор."
SSG Popov & SGT Liberman for LRRP Team.
FSB Picarelli RVN'68
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Пн Дек 19, 2011 9:34 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

ПРИБЫТИЕ И ПОДГОТОВКА ЛИЧНОГО СОСТАВА К ПРИНЯТИЮ В ЧАСТЬ.
26 октября 1967 года
Дорогие Мама и Папа!
Сегодня был мой первый день в этом аду. Сейчас мы собираемся ложиться спать. Моя часть стоит в городе Чу Лай, если это место можно назвать городом. Я предполагаю, что завтра или послезавтра мы отправимся в джунгли. Не могу сказать, что я с нетерпением жду этого события.
Как я услышал, мы должны будем пройти долгий путь по джунглям и построить наш базовый лагерь. По всей видимости, это займет около шести месяцев, то есть нам предстоит много поработать.
Сейчас я думаю о тысяче мест, где я бы хотел оказаться, чем сидеть в этой дыре. Люди в Штатах даже не знают, как они хорошо живут по сравнению с этим отвратительным местом. Я скучаю по вас, мои дорогие, и скоро снова вам напишу.
Ваш сын, Леонард

Самым сильным первым впечатлением по прибытии во Вьетнам у абсолютного большинства ветеранов было сочетание жары и запаха. Многие сравнивали температуру с сауной, направленному в лицо фену, жара била по лицу, как горячий блин. Если учесть, что в течение 20 часов солдаты находились в кондиционированных прохладных салонах самолетов, то выйдя на трап, они особенно остро ощущали температуру.
Если для описания температуры все пользовались разными метафорами, то в описании зловонного запаха, второй составляющей первого впечатления от Вьетнама, ветеранам приходилось подыскивать слова. Этот запах был незнаком американцам. Большинство сходились на том, что это был запах сдохшей и протухшей рыбы, но в несколько раз сильнее.
Том Шульц был поражен, что, несмотря на миллионные затраты на войну, он никогда не видел обычного туалета со смывом. Сортиры представляли собой половину пятидесятипятигалонной бочки, установленной под деревянным полом сооружения с картонными стенами и временной крышей. Когда емкости наполнялись, их вынимали, смешивали с дизельным топливом или керосином, и несчастливые солдаты, а в отдаленных районах вьетнамские старухи, поджигали эту смесь. Нужно было почти весь день стоять рядом и помешивать это варево палкой до тех пор, пока, эта вонючая мерзость не сгорит, оставляя после себя отвратительный запах топлива и говна. Этот запах окружал каждую базу или блокпост. Постоянное присутствие этой вони вызывало у Тома Шульца ощущение того, что где-то рядом всегда тлеет этот зловонный горшок.
Фил Ягер научился различать и другие запахи в вонючей палитре Вьетнама. Это был напалм, человеческое дерьмо, которым удобряли рисовые поля, и, конечно, чесночный соус и соус нуок мам, широко используемые во вьетнамской кухне. Вместе эти «ароматы» формировали абсолютно незнакомый и очень неприятный запах.
Военнослужащих бросали во Вьетнамскую вонь и жару, и они попадали туда, не только таща на себе свои вещевые мешки, но и груз предвзятых суждений о том, что должно было встретить их по прибытии. Многим казалось, что, по прибытии в зону боевых действий, опасность будет поджидать их на каждом шагу. Относительная безопасность не соответствовала их нервным ожиданиям. После всех леденящих кровь историй и приукрашенных военных баек, первое впечатление было разочаровывающим. Гражданские самолеты были более уместны в аэропорту О’Хара в Чикаго, чем во Вьетнаме.
Джерри Джонсон вспоминает: «Сначала я удивился, что нас перед вылетом не переодели в тропическую форму. Я ожидал, что мы выскочим из самолета с оружием, и низко пригибаясь, побежим в джунгли. Вместо этого мы были одеты в форму Б-класса, и когда мы вышли в Бинь Хоа, это напоминало обычный военный аэродром в Штатах.»
Меньшинство солдат Вьетнам встречал менее гостеприимно. Из воспоминаний Терри Топла: «Когда мы подлетали к Сайгону, город был атакован. Наш самолет должен был летать над базой Тан Сон Нат, пока не дали разрешение на посадку. Мы приземлились, но атака продолжалась. По аэродрому фуярили ракетами, и мы побежали к укрытиями. Мы были в форме хаки, и тут я подумал: «Иопанамат, вот и началось.»
Рэнди Хользен приземлился в Кам Рань без приключений, но когда он летел на С-130 в Бинь Хоа, положение ухудшилось. «Самолет начал кружить над огромной базой ВВС. Я выглянул из грузового люка и увидел зеленые трассеры. Что за хрень? Я никогда раньше не видел зеленых трассеров. Я спросил соседа, почему трассеры зеленого цвета, и он ответил: «Это не наши.»
И все-таки большинство прибытий были благополучными. Эд Хобан вспоминает свой прилет в Бинь Хоа: «Среди бараков, где нам предстояло провести ночь, я увидел ресторан. Он назвался Alice’s Restaurant. Ни фуя ж себе, тут есть рестораны. Я не так представлял себе войну. Мужики! Тут можно выпить пивка и купить конфет. Иопатыть, все не так уж плохо.»
Прибывающие во Вьетнам пополнения старались как можно скорее доставить с аэродромов прибытия в пункт приема пополнений, где заканчивали оформление прибывших и распределяли личный состав по подразделениям. Солдат доставляли на пункт приема пополнений только в светлое время суток, поэтому прибывшие вечерними рейсами должны были провести ночь в транзитных казармах на авиабазе. Утром их сажали в автобусы, и эта поездка была их первым знакомством с Вьетнамом.
Из воспоминаний Джерри Джонсона: «Меня удивили металлические сетки на окнах автобуса. Мне и сказали, что это сделано для того, чтобы вовнутрь не кинули гранату. Вот тут я понял, что меня реально кто-то хочет убить.»
«Гостеприимство», которым Вьетнам встретил Терри Топла, продолжилось и на следующий день. После обстрела ракетами базы Тан Сон Нат в момент приземления его самолета, один из автобусов, в которых их везли в 90-й Батальон приема пополнений, подорвался на мине. Погибло несколько человек. «Мы всего лишь час в этой стране, а эти парни уже подорвались на мине. Автобусы ездят одной и той же дорогой, вот он и наехал колесом на мину.»
Везде дороги патрулировала бронетехника, но их было столько, что новоприбывшие быстро теряли интерес смотреть на них. Солдаты страдали от жары, влажности и монотонного гула вертолетов, в который вклинивался крещендо пролетавших истребителей, чьи темные фюзеляжи уносились за горизонт. В целом поездка производила сюрреалистичное впечатление.
Кроме первых признаков войны, новоприбывшие имели возможность кратко взглянуть на жизнь вьетнамского мирного населения. Нищета и убогость, свойственные странам третьего мира, были в новинку американцам. То, что представилось их взору, было совсем не тем экзотическим раем, который они себе представляли. Вдоль дорог к Лонг Бинь. Да Нанг, Кам Рань и другим крупным военным базам стояли нищие и полуголые дети. Казалось, что большинство вьетнамцев живет в грязи и нищете. В деревнях, и даже в бедных городских кварталах, домашние животные жили под одной крышей с человеком. Канализация отсутствовала. Жители собирали банки из под пива и других напитков, отрезали донышко и крышку, разрезали вдоль, и использовали эти лоскуты в качестве кровли на своих хижинах. В деревнях стояла такая вонь, что обладатели чувствительных носов, были вынуждены расстаться с содержимым своих желудков.
Ничего из опыта проживания в деревенских районах Минесоты не подготовило Эда Хобана к культурному шоку и удивлению, которые он испытал, глядя из окна автобуса. «Я просто офизденел, сколько тут людей. Нивротипенные толпы. Автобус, билят, просто протискивался через толпу. Это же зона боевых действий! А тут, иопанарот, ходит столько народу без оружия.»
Джон Нийли и другие новоприбывшие были втянуты в местную экономику, которая, очевидно, полностью зависела от покупательной способности американских военнослужащих. Первое знакомство Нийли с местными торговцами показало, что они так настойчиво предлагают своих сестер, как будто они дешевые сувениры.
Лейтенант МакКей заметил, что каждый раз, когда колонна проезжает через ряд хибар, именуемых деревней, оттуда выбегают толпы детей. Дети бегут рядом с машинами, показывают знак победы, и выпрашивают сигареты и конфеты. Один из солдат МакКея бросил мальчишке практически несъедобный австралийский мясной армейский паек, мальчишка сразу понял, что это такое, и швырнул его обратно, показал неприличный жест и завопил: «Ты иопання дисевый гомосека!» (В оригинале: “Number fucking ten Cheap Charlie!”)
Несмотря на то, что некоторые американцы испытывали настоящее отвращение к этой нищете, и она поначалу приводила их в смятение, они достаточно быстро привыкли к ней.
Терри Массер вспоминает о 1965 годе: «Когда мы сошли в Наме на берег, к нам подбежали дети и стали выпрашивать конфеты. Я думаю, что это поставило нас в неловкое положение, ведь мы были американские спасители этой страны, и мы не привыкли ко всем этим людям, вымаливающим еду. Мы были не готовы к тому, в каких ужасающих условиях живут эти люди. Я думаю, по крайней мере для себя, что это было очень неприятное место, потому, что я ничего не мог сделать, чтобы помочь этим людям. Мы все время видели, что у людей беда, и. что мы не можем им помочь. Поэтому мы уходили в себя и отгораживались от этих проблем. Там была такая разочаровавшая нас нищета, и мы ничего не могли с ней сделать. Нужно было что-то с этим делать, или не обращать на это внимания. Как только ты закрывался от этого, ты становился более бесчувственным, более опустошенным. Ты не мог ничего сделать, чтобы решить эту проблему. В конце концов, ты отворачивался и не позволял вопросу «что я должен делать» крутиться у тебя в голове.»
Американцам было трудно смириться не только с удручающей нищетой, но и с обычаями местного населения и их азиатской внешностью. Американская материальная культура неосмотрительно столкнулась с культурой хозяев. Военный советник Стюарт А. Херрингтон заметил, что «американцы любят собак, не испытывают трепетного уважения к старым или антикварным вещам, и обижают каждого шумным, невоспитанным поведением, и оскорбительной демонстрацией своего богатства.»
Морпех Джош Круз вспоминал, что все вьетнамцы казались ему одинаково противными. «Когда ты в первый раз их видишь сидящими на корточках и разговаривающими, ты думаешь: «Что за странный способ так тусоваться, сидя на корточках.» Ты видишь мамасан с черными от бетельного ореха зубами, и думаешь: «Ооо, да им наплевать на свои зубы.». Потом ты видишь мужчин, держащих друг друга под руку, и думаешь: «Да они все здесь педики!». Но это их обычаи.»
Многие вьетнамцы также обижались на своих богатых американских союзников. При каждом удобном случае, местные жители демонстрировали откровенную враждебность по отношению к американским военнослужащим.
Из воспоминаний морпеха Джона Мейера: «Мы прилетели в Да Нанг в 70-м году. Везут нас в штаб 3-го Амфибийного Соединения. Люди стоят вдоль улицы, кулаки сжаты, показывают неприличные жесты, швыряют в нас всякой херней. Ни одного дружелюбного лица на всей улице. Ни одного. И это, банамат, в Да Нанге!»
Джи-Ай не были соответствующе подготовлены к этому шоку. Как заметил Чарли Москос: «Основной акцент в формальной идеологической обработке солдат делался на необходимость устанавливать дружеские отношения с мирным населением и выполнять обязанности послов в униформе». В это же время, военнослужащие не имели ни малейшего реального представления о культуре, истории и обычаях людей, за которых им предстояло сражаться. У них не было реалистичных представлений о том, с чем они столкнуться во Вьетнаме. Учебные фильмы типа «Твой тур во Вьетнам» Джека Уэбба, не давал никаких знаний о культуре страны и её населении. Наоборот, фильм культивировал образ солдата Второй Мировой Войны, раздающего детям конфетки, участвующего в организации медицинской помощи населению в деревнях или строящего школы. Безусловно, американские части во Вьетнаме принимали участие во всех подобных мероприятиях, но, в основном, их результаты были крайне неудовлетворительны.
Бедность и убогость вьетнамской жизни и все возрастающая враждебность деревенского населения по отношению к американским солдатам не принимались во внимание в процессе военной подготовки. Эти явления прятались под маской голливудского оптимизма. Столкновение с действительностью убеждало многих солдат в том, что все, что им говорили и показывали про Вьетнам слишком далеко от реальной картины.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Пн Дек 19, 2011 9:37 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

ПРИБЫТИЕ И ПОДГОТОВКА ЛИЧНОГО СОСТАВА К ПРИНЯТИЮ В ЧАСТЬ (Часть 2)

Отношение американцев к материальным ценностям, и то значение, которое они им придавали, порождали чувства превосходства, раздражения и неприязни. В результате, некоторые солдаты в зависимости от того, как они воспринимали мирное население, покровительствовали или делали его своими жертвами. Гораздо больше американцев никогда не могли обнаружить во Вьетнамском обществе того, что они считали заслуживающим спасения, предоставляя им самим жертвовать своими жизнями. Но большинство американских солдат, в результате простых случайностей или собственных предпочтений, просто никогда не имели возможности узнать вьетнамцев. Большинство солдат ни наносили ущерба, ни помогали вьетнамцам, они думали о своих проблемах, стремясь закончить свои туры. Огромный разрыв между американцами, пусть даже из самых бедных слоев общества, и крестьянской общиной, куда они попали, был настолько велик, что практически полностью исключал возможность достичь взаимопонимания. Романтические устремления некоторых американских солдат, настроенных на выполнение великой миссии по оказанию помощи чудаковатым, но благодарным крестьянам, и спасению их от рук коммунистических негодяев, буквально через несколько месяцев вытеснялись чувством отвращения, ужаса и неприязни.
Джерри Северсон вспоминает, как в июне 1966 года он думал: «Боже мой! Я приехал сюда чтобы выиграть для этих людей войну. Но, срань господня! Я никогда не хотел бы тут жить!»
Но у солдат было слишком мало времени на размышления о социальных аспектах вьетнамской жизни, когда их собственные судьбы были насущной и личной проблемой. Личный состав концентрировался в трех пунктах приема пополнений. 22-й батальон приема пополнений в Кам Рани распределял личный состав в подразделения 1-й и 2-й Тактических зон на севере. Распределение личного состава в подразделения остальных Тактических зон осуществлялось из 90-го Батальона приема пополнений, дислоцированного в Лонг Бинь. Морпехи, которые практически все проходили службу в 1-й Тактической зоне, проходили через собственный пункт приема пополнений в Да Нанге. После прослушивания приветственной речи генерала Уэстморленда (часто в виде магнитофонной записи), командующего американскими частями во Вьетнаме с 1964 по 1968, личный состав обменивал доллары на сертификаты денежного довольствия, заполнял документы, и отправлялся в выжидательный сектор для получения своих предписаний. Большинство солдат пытались справиться с тринадцатичасовой разницей во времени, жарой и влажностью. Некоторые отправлялись побродить по базе.
Крупные базовые лагеря были похожи на города, и в них было, насколько это возможно во Вьетнаме, безопасно. Армейская база в Лонг Бинь, например, была нетипичной для лагеря военного времени. К 1969 году база занимала 25 квадратных миль (Примечание переводчика: 64 кв. км., то есть квадрат 8 на 8 километров). На этой территории размещались кинотеатры, бассейны, салоны “Steam & Cream” – сочетание русской бани и массажного кабинета, кучу мест для еды и питья, включая огромный китайский ресторанный комплекс Loon Foon. Штабные службы размещались в кондиционированных зданиях. На базе работали вольнонаемными 20 тысяч вьетнамцев. Штабная аристократия жила в домиках с кондиционерами, небольшим газоном и цветочными клумбами. Многие имели доступ к различным товарам и услугам, включая работниц сферы платного секса, которых каждый день привозили на базу во второй половине дня.
Если на базе было спокойно, то ночные звуки вызывали тревогу. Это были незнакомые и опасные звуки. В первые несколько ночей большинство не могло заснуть. Особенно «сладко» спалось морпехам в Да Нанге. Их барак был рядом со взлетной полосой. Самолеты взлетали и садились круглосуточно. Фил Ягер вспоминал, что «это, билят, как у тебя каждый раз глаза, на фуй, из орбит выдавливают, когда эти долбанные истребители садятся!» Периодически артиллерия открывала тревожащий огонь с базы, к ней присоединялся хор пулеметов и минометов. Иногда зажигались сигнальные ракеты, заливавшие землю холодным ледяным светом. В других случаях ракетный и минометный обстрел противником вносил свой вклад в общую атмосферу страха.
Стив Фредерик вспоминает, как получил первый привет от Чарли: «Во вторую ночь в Наме по нам фуйнули 177мм ракетами. Это, парень, было физдец как страшно. Ветераны помогли мне успокоиться, и сказали, что надо делать. Я был салагой, и чуть не обдристался от страха. Они сказали мне лечь на пол и накрыться матрасом. Мы были в бараке и могли слышать как ракеты подлетают и взрываются! Шшшшууу буум! Одна иопнулась в пятидесяти футах от нашего барака. Утром мы пошли на неё посмотреть. Я был реально испуган.»
Лэйн Андерсон попал под ракетный обстрел в свою первую ночь в Чу Лай. «В наш бункер ракета не попала, но, я думаю, что человек 50 поломало руки и ноги. Нам салагам объяснили, что если начнется обстрел, то нам надо быстро сипаццо в укрытие. У нас была труба, обложенная мешками с песком. Вот в эту трубу мы все и пофиздячили. Пацаны прыгали в трубу, ломали руки и ноги. Я, билят, офуеваю, какая была давка. Прикинь, ты, билят, проснулся, и понял, что в тебя стреляют. Эти долбанные пидоры хотят тебя убить! Сидишь в бункере, и думаешь, слава Богу, что первый забрался. Когда я потом проходил в Чу Лай сержантскую подготовку, опять попал под обстрел. Я уже понимал, что происходит, и смотрел на офуевших салаг, которые бежали в укрытие. Через шесть месяцев в Наме было смешно на это смотреть. Но тогда, в первый раз, это было не смешно, а очень страшно.»
По прибытии во Вьетнам, у солдат не было значительного общения с теми, кто убывал домой. Обычно это общение ограничивалось несколькими шутками и бессердечными замечаниями относительно времени, которое осталось служить новобранцам. Салаги воспринимали эти замечания близко к сердцу, так, как это может воспринимать человек, кому осталось служить 360 дней. Большинство дембелей, однако, вообще ничего не говорили.
Убывающие домой морпехи располагались в тех же бараках, что и прибывающее пополнение. Фил Ягер был поражен их не многословием. «Их глаза говорили обо всем. Им не нужно было ничего говорить. Я думаю, что мы хотели от них что-то услышать. Мы хотели услышать хотя бы что-нибудь, что увеличит наши шансы на выживание. Но они молчали. Они были не в самом лучшем настроении, я это понял гораздо позже. Но тогда я не мог их понять.»
Труднее всего прибывшим во Вьетнам военнослужащим было уяснить обстановку. Единственным способом ответить на этот вопрос, было попытаться узнать, что думает кто-то другой по этому поводу. Но это был сомнительный и ненадежный источник информации. Скорее всего, большинство солдат не имели вообще какого-либо четкого осознания того, что они здесь делают, кроме понимания, что это место, где им предстоит провести много месяцев своей жизни.
Некий взгляд во внутрь этих ощущений был описан в импровизированном исследовании, которое провел рядовой Карл Д. Роджерс, прибывший в Кам Рань в 1966 году. Он был убежден в том, что «солдаты должны иметь желание выразить свои размышления о чувствах, которые они испытывают, оставив дом, жен и подружек, и попав на войну в чужой стране.» Роджерс опросил около сотни новоприбывших и записал их откровенные мысли на магнитофон. Их ответы удивили Роджерса, который, по крайней мере в это время, был противником войны и своего участия в ней. В основном, личные страхи и раздражение солдат были персональными, не имеющими никакого отношения к политической ситуации, сложностям войны, и её значимости в глазах рядового Роджерса.
В конце 1967 года во Вьетнам стали прибывать солдаты, попавшие в армию по призыву. Они, как отмечает Чарльз Москос, «были основательно скептически настроены относительно политических и идеологических аспектов.» Некоторые были патриотами и верили, что они находятся во Вьетнаме, чтобы защитить Соединенные Штаты. Практически ни один из них не верил в то, что они защищают демократию в Южном Вьетнаме. Большинство призывников, которых опросил Москос, просто видели в своей службе здесь несчастливую судьбу. Нравилась им эта война или нет, у них не было возможности изменить своё мнение, и уехать отсюда. Дорога, по которой они пошли, была тяжелой и трудной, а ускорить путь домой можно было только ранением, болезнью или самым печальным способом.
Решение о подразделении, в котором предстояло служить новобранцу, принималось в пункте приема пополнений в Кам Рань, Да Нанге или Лонг Бинь. «Власть предержащие» распределяли прибывающих солдат по подразделениям как письма на почте. Многие сравнивали процедуру ожидания отправки с учебкой, и сходились во мнении, что здесь отношение было более человечным, видимо, из-за отсутствия сержантов-инструкторов.
Том Шульц из Айовы имел опыт работы на ферме. Используя эти аналогии, он так описал этот процесс: «Они оформляли приказы. Представь себе погрузку скота в грузовик: нам нужно 10 коров на стейки, 10 на гамбургеры, 10 на антрекоты. И первые 10 в этой очереди едут в 82-ю Воздушно-десантную, а следующие в 1-ю Кавалерию. Вот так тебя приписывали к части.»
Дэн Крейбель продолжает описывать систему замены, добавляя новые детали: «Когда мы приземлились, нас отвезли в Лонг Бинь в пункт приема пополнений (В оригинале “Replacement depot - Repo-Depo”), там было уже много народу. Куда бы я не попадал во время службы, там всегда была куча людей. Первые дни мы только и старались не сесть кому-нибудь на голову. Два раза в день устраивались построения. Если твою фамилию называли, ты выходил из строя и уезжал в часть. Если нет, то шел обратно в барак. Следующее построение было после обеда. Между построениями ты мог пойти в солдатский клуб или пошляться по территории.»
Время, которое каждый человек проводил в пункте приема пополнений, зависело от количества прибывающих солдат, и потребностях в личном составе, который был в полевых частях. Обычно в пункте приема пополнений солдаты проводили около трех-четырех дней.
Аппетит войны был достаточно странным. Боб Килинг вспоминает: «Когда я прилетел во Вьетнам, им были нужны минометчики. Людей с 11-Браво было до хера, и если ты хотел научиться, как стрелять из 81мм или 106мм (4,2 дьюмового) миномета, ты мог пойти на двухнедельную подготовку. Я пошел туда, так как хотел как можно дольше откосить от боевых. Поэтому я пошел на курсы минометчиков. Моё будущее подразделение понесло большие потери, и там нужны были люди.»
Каждый мог ускорить своё распределение в часть, добровольно согласившись на ежедневно предлагавшиеся вакансии. Большинство солдат относились к этому скептически, следуя старой мудрости о том, что инициатива наказуема. Тем не менее, для некоторых это было счастливым исключением. Дейв Карлайл сам попросился во Вьетнам, когда служил в Германии. Когда он услышал, что нужен кто-то, кто умеет водить джип, стрелять из пулемета, работать на рации и печатать на машинке, он вызвался добровольцем. Он стал возить офицера связи взаимодействия в 26-й Группе тылового обеспечения, дислоцировавшейся в Куанг Три, севернее Да Нанга. Ему не сказали, в чем состоят особенности этой должности, но это было лучше, чем быть механиком-водителем танка. Работа была интересной, и он ни разу не был в бою.
На каждом этапе процесса замены личного состава были шансы получить назначение подальше от боевых. Безусловно, у солдат, подготовленных по боевым ВУС шансы были минимальными. Тем не менее, не нужно было стесняться рассказывать каждому о любых своих навыках и умениях. Многие расхваливали свои способности печатать и работать с офисной техникой. Стив Фредерик упорно рассказывал каждому, кого он считал способным повлиять на его судьбу, что он умеет водить тяжелую строительную технику. Джо Нийли увидев, какое большое строительство ведется в базовом лагере, попытался использовать свои навыки плотника, чтобы получить работу в тылу. В обоих случаях эта стратегия к успеху не привела. Дополнительные возможности избежать попадания в части, непосредственно участвующие в боевых действиях, был на уровне дивизии, бригады и даже батальона. Новоприбывшие никогда не теряли надежды.
Никакой четкой системы распределения военнослужащих по частям не было. Все определялось потребностью боевых частей в личном составе. На построении зачитывался список в алфавитном порядке, поэтому Лайн Андерсон попал в 198-ю Легкую Пехотную Бригаду вместе с Акрисом, Акриджем, Амбортом и Боемом.
Большинство солдат немного знали о подразделениях, которые должны были стать их домом на ближайший год, кроме номеров этих подразделений. Джон Нийли получил назначение в 9-ю Пехотную Дивизию, о которой он раньше ничего не слышал. Эду Хобану выпало служить в Роте F, 8-го Кавалерийского полка, и все, что у него ассоциировалось с этим подразделением, заканчивалось комедийным телесериалом «Рота F» про неумелых кавалеристов на Диком Западе. Кроме того, каждое подразделение, куда распределялись солдаты, от 1-й Пехотной Дивизии до 199-й Легкой Пехотной Бригады, дислоцировались в местах, названия которых тоже ничего не говорили новоприбывшим. Дуайт Рейланд слышал о 101-й Воздушно-Десантной Дивизии, но он не имел ни малейшего представление, где это чертов Фу Бай. Получившие назначения выстраивались в очередь к повещенным в пункте приема пополнений картам, и начиная с Дельты медленно поднимались на север, выискивая места дислокации своих частей. Попавшие в 198-ю Легкую Пехотную Бригаду рядовые Акрис и Боем были сильно взволнованы, увидев, что Чу Лай расположен так далеко на севере.
Рэнди Хользен вспоминает о коротком представлении подразделения, в которое он попал: «Группу, которая ехала в 1-ю Кавалерийскую Дивизию, собрали в недостроенном бараке. Там внутри стояли скамейки, а перед ними подмостки. Мы расселись на скамейки, вошел генерал Робертс, командир дивизии. Он думал, что он, билиад, – генерал Паттон, иобанамат! У него на ремне висели два кольта с перламутровыми рукоятками, на нем все блестело, как у кота принадлежности. Настоящий боевой говнюк! Он вышел строевым шагом вперед и произнес речь. Он ниипаццо хотел повысить нам боевой дух. «Они убили многих из нас, а мы убили много ихних! Но ситуация в наших руках! Бла-бла-бла…… Вы должны гордиться, что служите в Кавалерии!» После такой воодушевляющей речи, мы все разбежались как тараканы. Меня запихнули в С-130 и он взял курс на Куань Лой, базовый лагерь 2-го Батальона 7-го Кавалерийского полка.
Возвращавшиеся во Вьетнам на второй срок солдаты, обычно надеялись попасть в те части, где они служили первый срок. Герри Баркер хотел вернуться в 1-й Батальон 8-го Кавалерийского полка. Но когда он приехал, вакансии были только во 2-м Батальоне. Герри вспоминает: «Мне было все равно. Я был рад служить в любой части Кавалерии. Я попал в хорошую роту, наш капитан командовал ротой еще в Корее. Но это была офуительная удача.»
Большинство новобранцев считали, что, чем дальше на севере расположена часть, тем больше они участвуют в боевых действиях. Эти географические страхи имели под собой некую реальную основу. Если опираться на цифры боевых потерь американской армии с 1965 по 1973 год, то наиболее интенсивные боевые действия шли в 1-ой Оперативно-Тактической Зоне, где дислоцировалось большинство морпехов. Однако, по данным историка Гюнтера Леви, большинство потерь морпехи понесли в провинции Куанг Нам, расположенной к юго-западу от Да Нанга. В действовавшей в этой провинции 1-я Дивизии Морской Пехоты с 1965 по 1969 год в бою погибло шесть тысяч морпехов, что составляло около половины всех потерь Корпуса Морской Пехоты за всю войну.
По данным Томаса Тейера, аналитика Министерства Обороны, 53% боевых потерь всех родов войск произошли между 1967 и 1972 годом в 1-й Оперативно-Тактической Зоне. При этом 40% потерь пришлись на три из пяти провинций Зоны: Куанг Три, Куанг Нам и Тхуа Тьиен. В целом, 77% боевых потерь войска США понесли в десяти провинциях Южного Вьетнама. Армейские подразделения наиболее высокие потери понесли в провинциях Тай Нинь, Бинь Дуонг, Хау Нгхай. Все они были расположены около Сайгона, в 3-ей Оперативно-Тактической Зоне.
Стивен Фредерик считал себя счастливчиком, попав в 101-ю Воздушно-Десантную Дивизию, которая в ноябре 1968 дислоцировалась в районе Ку Чи, провинция Тай Нинь. Позже, он понял, что те опасности, которым он подвергался на юге, были несравнимы с тем, что ждало его в провинции Фу Бай, куда 101-я Дивизия была переброшена в начале 1969 года. Сначала в этом секторе не наблюдалось серьезной активности противника, и потери были незначительными. Но все кардинально и драматически изменилось, когда его роту перебросили в долину А Шао.
Кроме фактора географического расположения подразделения, еще два фактора влияли на вероятность для солдата участвовать в интенсивных боевых действиях. Первый из них это был год, в который он проходил службу во Вьетнаме. С середины 1965 по середину 1969 года интенсивность боевых действий равномерно увеличивалась, а с середины 1969 года по окончательный вывод американских войск в 1972 году, она стабильно сокращалась. Вторым фактором была особенность климата Южного Вьетнама. Годовой цикл боевых действий соответствовал климатическим зонам этой страны. На севере Южного Вьетнама сезон дождей длился с сентября по январь. В южной части страны, где были расположены пути инфильтрации противника из Лаоса и Камбоджи, дожди шли с мая по сентябрь. Таким образом, наилучшим временем для неприятеля начинать наступательные операции, был период с февраля по апрель, когда во всем Южном Вьетнаме был сухой сезон.
Начиная с февраля, количество столкновений с противником постоянно росло приблизительно до третьей недели июня. Потом наступало временное затишье до начала августа, когда южная часть была затоплена. С середины августа до начала сентября снова шли интенсивные бои. Дожди доходили до северной части Южного Вьетнама в конце сентября, у противника истощались людские и материальные ресурсы, и в октябре интенсивность боев достигала своего годового минимума. Когда в ноябре дожди на юге прекращались, по тропе Хо Ши Мина снова начинался подвоз боеприпасов и снаряжения для следующего весеннего наступления. Таким образом, где и когда служил солдат во Вьетнаме, часто определяло, как часто он участвовал в бою.
После получения предписаний, солдаты на грузовиках или на самолете отправлялись к месту дислокации своей дивизии или бригады. Солдат перевозила на С-130 или на двухмоторных «Карибу». Сидеть чаще всего приходилось на собственных вещевых мешках. Карибу, на котором Даг Курц летел в 9-ю Пехотную Дивизию в Донг Там, коснулся колесами посадочной полосы, когда начался ракетный обстрел аэродрома.
Джон Нийли вместе с остальными ехал в 2,5 тонном грузовике, и у машины пробило колесо. Так как личному составу не раздали патроны, им пришлось взять у водителя единственный магазин и охранять владельца, пока тот менял колесо.
Дейв Карлайсл прилетел в Да Нанг, где пересел на танкодесантный корабль, на нем доплыл до Вандер Бич, а оттуда на грузовике его довезли до Куанг Три. Таким образом, в доставке личного состава до своих подразделений были задействованы все виды транспорта: воздушный, наземный и водный.
По воспоминаниям Дэна Крейбеля, в 1969 году, Ку Чи - лагерь 25-й Пехотной Дивизии, представлял собой «маленький город, обтянутый миллионами колец колючей проволоки, окруженный минными полями». Это были практически безопасное место пребывания, несмотря на атаки подрывников и минометные обстрелы. Прорвать оборонительный периметр, и захватить лагерь для противника было невыполнимой задачей.
Однако, в 1966 году, когда Вилли Вилльямса, прибывшего вместе с первыми частями 25-й Пехотной Дивизии, Ку Чи не был настолько безопасным местом. Ку Чи был маленьким сельским поселком, когда в нем начали рыть бункеры, натягивать проволоку и обустраивать дивизионный лагерь. Обеспечение безопасности лагеря в 1966 было затруднено, так как он был построен над огромным тоннельным комплексом Вьетконга. Сержант Вилльямс вспоминал, что вьетконговцы нападали на солдат внутри периметра базы, вылезая из своих тоннелей. Но к 1969 году Ку Чи стал таким же безопасным местом, как и большинство дивизионных лагерей во Вьетнаме. Дивизионные лагеря были, несомненно, намного более безопасным местом, чем батальонные базы огневой поддержки и небольшие аванпосты, хотя воющие в джунглях солдаты называли даже их «тыловыми районами».
По прибытии в дивизию или в отдельную бригаду, солдаты снова проходили через оформление бумаг, получали полевое снаряжение и проходили короткий курс, который освежал их навыки, перед тем, как быть зачисленным в свою роту. Этот курс позволял новоприбывшим в течении недели приспособиться к климату, и получить ряд дополнительных инструкций перед их первым выходом на боевые. Казалось, что основным правилом этой переподготовки было следующее: «Забудь все, чему тебя учили в Штатах. Это Вьетнам, и мы хотим научить тебя по настоящему, что это значит.»
На начальном этапе Войны во Вьетнаме, прибывающие подразделения получали некое «вступительное время», в течение которого они проходили курс подготовки в местных условиях. Вилли Вилльямс и другие солдаты из «Волкодавов» (Примечание переводчика: Волкодавы – прозвище 27-го Пехотного Полка) базировались две недели в Вунг Тау, где получили несколько полезных советов от 101-й Воздушно-Десантной Дивизии, солдаты которой охраняли периметр, пока Вилльямс и его товарищи играли в военные игры и учились тому, с чем им придется столкнуться через некоторое время. Но сержант Вилльямс считал, что «эти две недели были бесполезной тратой времени. Нас гораздо большему научили на Гавайях, где у нас был настоящий курс боев в джунглях. Там мы видели настоящие ловушки Конга и учились ставить свои собственные. По прибытии во Вьетнам нас просто сориентировали с обстановкой.»
Иногда «ознокомительный курс» включал настоящее патрулирование, но в спокойном районе. По прибытии батальоны 4-й Пехотной Дивизии были проинструктированы 101-й Воздушно-Десантной Дивизией, а потом были высланы на патрулирование окрестностей Тай Хоа. Вернон Джаник вспоминает как его рота прочесывала рисовые поля и деревни, которые были ранее зачищены частями 101-й Воздушно-Десантной. Но несколько недель спустя, когда Джаник и его товарищи были вертолетами СН-47 переброшены в новый район, операции стали намного более серьезными.
«Ознакомительный курс» в 1-й Пехотной Дивизии длился одну неделю. Для Джерри Джонсона, прибывшего в дивизию в конце 1968 года, этот курс проводился в Лай Хе. В этих курсах не было острой необходимости, кроме того, что новоприбывших пытались научить уважать противника и слушать то, что говорят более опытные люди. В 1966 году сержант Герри Баркер обнаружил, что в 1-й Кавалерийской Дивизии организовали «школу обаяния» (Примечание переводчика: “charm school” - курсы искусства одеваться к лицу, держаться в обществе и т. п. обычно на них готовят манекенщиц). Занятия проводились около горы Хонг Конг в Лай Хе. Несмотря на то, что Баркер уже годом ранее воевал в дивизии в долине Ия Дранг, он должен был пройти этот недельный курс.
Доуг Курц проходил «ознакомительный курс» в 9-й Пехотной Дивизии в Донг Там. Инструктора обтянули веревкой небольшой участок заболоченной местности около базы, и заставили новичков бегать через него, избегая проволок-растяжек, а сами в это время «несколько раз выстрелили» в них. Курц был больше всего поражен внезапным присутствием настоящих жуков и змей, которые «мешались под ногами».
Стив Фредерик проходил «ознакомительный курс», попав в 101-ю Воздушно-Десантную в 1968 году. Может быть потому, что Фредерик закончил сержантскую школу перед отправкой во Вьетнам, его занятия были несколько иными.
«В базовом лагере 101-й была так называемая школа боевых командиров. В неё направляли рядовых, кто уже был на боевых, и учили их командным навыкам. Туда же отправляли таких же как я, чтобы мы научились от этих ребят, что такое настоящий Вьетнам. Курс длился неделю. Два дня отводились на изучение языка и особенностей местного населения, а пять дней мы проводили в поле. Мы ходили на настоящие засады. Я был на двух засадах вместе с этими ребятами. На третий день нас выслали на ночную засаду. Мы видели огни Сайгона. Но я, билиат, всю ночь чувствовал какой-то странный запах. На следующее утро мы должны были доложиться командиру роты. Капитан, иопанамат, жутко разозлился, узнав про запах. Оказалось, что пацаны, кто был уже полгода в Наме, знали, что если они видят огни Сайгона, то ничего не случится, и всю ночь курили план. Я не мог в это поверить! Это было в первый раз, когда я узнал, как пахнет марихуана. С этой ночи я запомнил этот запах.»
Вот как описывает Гарри Торсон недельную переподготовку в 101-й Воздушно-Десантной в Кэмп Рэй около Бинь Хоа: «Это можно сказать была Школа Подготовки к войне в джунглях и Вьетнаме. Каждый день нас заставляли заниматься физподготовкой и бегать несколько миль до рассвета, нас гоняли на марш-броски с полной выкладкой. Так нас приучали к климату. У нас были занятия по М16, М60, М79, минам Клеймора, гранатам, минометам, ловушкам, засадам, патрулированию. Только практические занятия. Никакого сидения в классах. Очень полезная была учеба для каждого, кто попал во Вьетнам»
Из всего «ознакомительного курса» в Чу Лай в 198-й Легкой Пехотной Бригаде, где солдат учили вызову артиллерийской поддержки, способам избегания плена и побега из плена, Пол Боэм больше всего запомнил занятие по укладке рюкзака. Инструктор носил отрезанное человеческое ухо на цепочке на шее. Это ухо многое говорило о том, кто его носит, но со временем солдаты узнали, что в тылу такой брелок мало что значит. Его можно было купить у тех, кто вернулся с боевых или даже на местном блошином рынке.
Лайн Андерсон проходил "ознакомительный курс" вместе с Боэмом. Наибольшее впечатление на Андерсона произвел сержант с Гаваев, который преподавал им курс "как не попасть в плен и сбежать из него". Новобранцы уселись амфитеатром на склоне холма и смотрели на демонстрацию приемов самообороны. Это произвело на Андерсена сильное впечатление, но больше всего он запомнил последний совет сержанта: "он нам сказал - никому доверять. И мы поверили в это."
Джон Мейер (апрель 1971, морская пехота) и Дональд Тримбель (апрель 1970, медик, Морская пехота), попав во вьетнам, были направлены на службу во Взвод Совместных Операций. (combined action platoon - CAP). Так как специфика тактики САР заключалась в тесном взаимодействии с вьетнамской милицией и проживанием среди местного населения, то их "ознакомительный курс" длился две недели и включал занятия по изучению языка и правилам поведения в деревнях.
Тримбель был поражен демонстрацией способностей вьетконговцев преодолевать проволочные заграждения, минные поля и ловушки. Для этого использовался бывший вьетконговец-подрывник. Он выходил за периметр, а потом пробирался на базу через кольца колючей проволоки. Все с удивлением смотрели, как одетый только в набедренную повязку человек, змеей проскальзывал мимо острых, как бритва лезвий колючей проволоки, натянутых тросиков, прикрепленных к минам и осветительным ракетам, которые всего несколько минут назад вселяли такое чувство безопасности. Бывший партизан дал слушателям еще один совет: стрелять ниже и вправо от цели. Подрывник рассказал, что вьетконговцы и солдаты АСВ верят, что когда из М16 ведут автоматический огонь, ее ствол уходит влево и вверх.
Глен Ольстад был направлен в 4-й Батальон 23-го Пехотного (Механизированного) Полка 25-й Пехотной Дивизии. Как механик-водитель бронетранспортера он предполагал, что попадет в такую часть. Однако он не мог представить, что случиться с ним, когда он прибудет в Ку Чи.
Вспоминает Глен Ольстад: "Сержант первого класса построил меня и еще пятерых, и сказал, что у нас будет пятидневная учебка прежде чем нас отправят в поле. Я сказал ему, что я механик-водитель, и не должен проходить эту учебку. Он ответил: "Ты БЫЛ механиком! Твоя специальность была изменена!" Я что-то пробормотал типа: "Слышь, ты не можешь это сделать. Мой конгрессмен позвонит тебе." Он сказал: "Ты долбанный обсос! Когда твой конгрессмен будет стоять передо мной и скажет "нет", то тогда ты не будешь проходить учебку. А пока его тут нет, возьми свою вонючую жопу в две руки и физдуй в учебку!"
Позднее Ольстад узнал, что первый взвод роты Браво в этом батальоне понес тяжелые потери, поэтому из него сделали обычного пехотинца.
Нехватка личного состава в линейной пехоте покрывалась за счет перевода в пехоту военнослужащих других ВУС. Проблема заключалась в том, что эти срочно переводимые в пехоту специалисты не проходили курс подготовки пехотинца. При всем критичном отношении к нему, сравнение между теми, кто его проходил, и кто нет, было не пользу последних.
Из воспоминаний сержанта Гери Баркера: "В начале 67-го у нас в 1-й Кавалерии людей не хватало. Мы несколько месяцев вели бои. Так они нам стали присылать всех, кто прибывал в части пополнения, независимо от их ВУС. Ко мне попали восемь человек, и ни одного, обанарот, из пехоты! Они все попались в эти гребучие ловушки в долине Ань Лао. В моем отделении погибли только они. Они и месяца не провели в поле. Они были опасны сами для себя."
Перевод армейских специалистов в пехоту часто приводил к их гибели или ранению. С другой стороны, Морская Пехота всегда гордилась тем, что каждый морпех в первую очередь стрелок, и после базового курса подготовки всегда отправляла своих новобранцев пройти курс подготовки пехотинца. Джеймс Стантон первоначально был приписан к телетайпному узлу рядом с центром отдыха на огромной базе в Да Нанге. Докладываясь о прибытии в часть он услышал, что у морпехов в поле не хватает радистов. Стантон вспоминает: " Как сейчас вижу: сержант показывает мне на готовый к вылету вертолет и говорит:"Вот этой твой вертолет. Давай быстро физдуй на борт". Я-то мечтал о шикарной службе прямо здесь в Да Нанге. А вот фуй мне по всей морде. Я попал на боевые."
После прохождения "ознакомительного курса" солдат распределяли по батальонам. Том Шульц вспоминает, как стоял на ступеньках барака 7-го Кавалерийского Полка в Кэмп Эванс: "Стою и думаю: вот ведь долбанное место, этот Кэмп Эванс, эдакая плоская жопа, обтянутая колючей проволокой. Ни травы, ни деревьев, один песок, грязь, и до фуя всякой армейской зелени. Потом меня зацапал сержант и отправил во 2-й Батальон в роту Чарли. Так как потом оказалось, эта рота всего по несколько дней была хоть в каких-то лагерях!"
Морпехи, распределенные в линейные части, попадали в такие же ситуации. Том Магеданц описывает Донг Ха около ДМЗ как безопасное место с рядами колючей проволоки и мешков с песком. Каждое здание имело свой собственный бункер. Пиво в солдатском клубе стоило 15 центов за банку. Том решил, что это неплохое место, где можно провести время на войне, если бы не было ветра, жары и пыли. К его огорчению Донг Ха оказался базой, откуда морпехи выходили на патрули. Для большинства попавших туда морпехов, Донг Ха был не более чем местом, куда они возвращались, чтобы снова уйти на патруль. Магеданцу пришлось прослужить свой срок, бесконечными неделями продираясь сквозь кусты.
Медики и передовые наблюдатели придавались, как правило, штабной роте, которая высылала их в линейные роты, когда в них была необходимость. Стрелки распределялись непосредственно в линейные роты на замену потерь или убывающих домой солдат. Новички, как сироты ждали, пока их позовут и отведут в новый дом.
Джеф Юшта помнил, что это было странное чувство одиночества. "Моя рота была на операции. Мне было нечего делать, вокруг никого не было. Типичная армейская ситуация. Твоя рота на боевых. Никому до тебя нет дела. Никто не будет тобой заниматься. Рота вернется через пару дней. Мы не можем тебя отсюда никуда отправить. У меня не было места, где я мог поспать. Я сумел устроиться в ремонтном бараке на куче вещмешков. Мне не выдали оружие. Это как-то странно. Тут идет война, иопанамат, а я шляюсь по базе без оружия."
Обычно новичков направляют на черные работы, чтобы они были хоть чем-то заняты. Это отвлекало их от мрачных мыслей о своем будущем. Джон Нийли заполнял мешки песком. Лейн Андерсон жег говна, а Роберт Килинг со своим приятелем, пытаясь найти что-нибудь поесть, угодили в наряд по офицерской столовой в Плейку, где протирали столы и сливали остатки недопитого спиртного в свои фляги.
Фил Ягер вспоминает о первых минутах своего прибытия в штаб 3-й Дивизии Морской Пехоты в Фу Бай: "Как только мы приземлились, орудийный сержант схватил нас за жопу и отправил разгружать мешки с трупами из вертолета. Он велел вкладывать их рядами по шесть около похоронной службы. Это меня просто прибило. Трупы страшно воняли.
Пребывая в ожидании, большинство новичков мучились раздумьями о том как их примут новые сослуживцы, на кого они похожи, не струшу ли я в бою, как я буду себя вести под огнем, как выглядит мертвое тело? На некоторые вопросы они скоро получат ответы. Потом придет время получить ответ на другие.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Ср Фев 01, 2012 2:26 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Ну, наконец-то я закончил перевод еще одну главу из книги.


Что такое быть новичком. (Часть 1)

30 октября 1967 года

Дорогие мама и папа,
Пишу эти несколько строк, чтобы дать вам знать, что я здоров и у меня все в порядке. Я уже 6 дней во Вьетнаме, и единственное ранение, которое я получил - это я сгорел на солнце. С тех пор как я здесь, мы убили 6 или 7 Конговцев, которые пытались прорваться в наш лагерь.
Вчера был первый день с моего приезда, когда не было дождя, но стоит страшная жара. Пока мы находимся в нашем базовом лагере, а в конце недели выходим на операцию. Я с удовольствием выберусь отсюда, так как приходиться много работать на строительстве нашей базы.
Ваш сын, Лен

Прибывающие в свои части новички в поле чувствовали себя смущенно и не в своей тарелке, как любой человек в первый день работы на новом месте. Большую часть своего первого дня прибывшие на смену тратили на то, чтобы влиться в новый коллектив.



Том Магеданц так описывает ветеранов, которых он увидел, прибыв в 3-ю Дивизию Морской Пехоты, дислоцировавшуюся около ДМЗ. «В Да Нанге я видел нескольких ветеранов, но здесь, в Донг Ха это были те, кто только что вернулся с ДМЗ. Они тащили огромные рюкзаки, их форма была разодрана в клочья. На их обувь было страшно смотреть: черная кожаная часть была желто-коричневого цвета, как земля. На многих ботинки были порваны, и оттуда торчали пальцы ног. Брезентовые части ботинок была тоже разодраны. У всех на руках были болячки и повязки. Я думал, что они все ранены, но это были тропические язвы. У каждого щеки были покрыты 3-4 дневной щетиной, волосы на головах отросли. Это было не похоже на то, что мы видели в учебке. Я решил, что они вышли из самого большого сражения всех времен и народов.»
Из-за климата, труднопроходимой местности, пайковой диеты и тяжелых рюкзаков, ветераны, в отличие от сытых и здоровых сменщиков, имели изможденный и полуголодный вид. Тем не менее, несмотря на значительные внешние различия, которые не могли укрыться от внимательного взгляда, настоящее отличие новичков от прошедших бои ветеранов было не внешним, а внутренним.
Еще во времена Гражданской Войны, те, кто имел опыт участия в боевых действиях, называл это «увидеть слона». Для этих людей война уже не была какой-то великой тайной. Боевой опыт не спасает от страха перед грядущим боем, но он дает ветерану некую степень уверенности в том, что он не испугается под огнем. Это чувство внутренней уверенности новичку невозможно было имитировать. Но у тех, кто «видел слона» оставались отметка в глазах, последовательный образ, оставивший след в их памяти, пристальный взгляд, который выдавал их в моменты опасности, так называемый «взгляд уставшего от битвы солдата». Когда Джон Мейер попал во Взвод Совместного Действия в 1970 году, в этом подразделении было много опытных солдат. Когда Джон впервые посмотрел в их глаза, ему показалось, что он заглянул «прямо в ад». Он знал, что это те морпехи, кто «был там и видел это».
Брайан Гуд тщетно пытался подобрать слова, чтобы описать это загадочное выражение глаз двадцатиоднолетних ветеранов: «Они выглядели такими старыми. Они просто имели такой взгляд внутри них самих.»
Морпех Джеф Юшта тоже вспоминает странное выражение глаз и лиц ветеранов, и то настроение, которое они вызывали: «Это было странное чувство, когда вы встречались взглядами. Казалось, что они смотрят сквозь вас. Обычно это было, когда они на минуту забывались. Там были все время игры в мачо. «Это никак на меня не действует. Не могу дождаться, когда мы снова туда попадем.» - что-то в этом роде. В нескольких журналах типа «Тайм» или «Лайф» были фотографии таких лиц. Они были реально грубыми. Мы были для них свежим мясом. Они как бы говорили: «Подождите, скоро Чарли возьмут вас за яйца!» Они не отличались от наших инструкторов в учебке. Мы были существами низшего порядка. «Ты, блять, даже не думай сесть со мной за стол» или «Если через несколько недель ты не сдохнешь и поумнеешь, тогда мы с тобой поговорим.» И это была тоже часть этой игры.»
Ветераны защищали себя тонким слоем бравады, атмосферой взаимного доверия и братства. Вступить в это братство для прибывшего пополнения было абсолютно невозможно. Вход был запрещен. Стоя в пыли на базе, или пробираясь через слоновью траву, в тысяче миль от дома, новобранцы отчетливо осознавали, что они отделены от закаленных в боях ветеранов, теми событиями, с которыми им пришлось встретиться лицом к лицу, а это было расстояние в несколько световых лет.
Сейчас Дуайт Рейланд вспоминает, что когда он прибыл в своё подразделение «они стояли и смотрели на нас, а мы стояли и смотрели на них и думали «Они что ипанутые?». А они думали: «Ну, что из себя будут представлять эти зеленые пацаны, эти черри?» Это было как в комиксе, все друг друга мерили взглядом, стараясь, понять друг друга.»
На то, чтобы заслужить какое-то уважение и долю солдатского братства, которые означали принятие человека в качестве ценного члена группы, у новичков уходили недели. Например, Ларри Гейтс (198-я Легкая Пехотная Бригада) столкнулся с тем, что солдаты его взвода были очень неприветливы по отношению к новичкам. Причиной тому было недоверие к качествам новоприбывших солдат. По предположению Гейтса «они не знали, чего от тебя можно ожидать, и поэтому предпочитали держаться подальше.»
Эд Хобан из аэромобильного пехотного взвода, будучи черри, столкнулся с тем, что, несмотря на то, что все люди были хорошие, ему никто не доверял. Всегда был период пристального наблюдения за новичком, прежде, чем он мог заслужить доверие своих товарищей. Глен Ольстед дает такое определение новичку: «Ты был таким парнем, с которым никто не хотел иметь дело. Ты был таким парнем, кому никто не доверяет. Ты был таким парнем, который мог говорить весь день, но его никто не слушал. Это менялось только после того, как ты прошел несколько боев, если правильно вел себя. Доверие начиналось только после этого.»
Вспоминает Фил Ягер: «Я понял, что до этого времени, жить приходиться в одиночестве. Ты ждал, что тебя примут как морпеха, и в некоторых аспектах так и было. Они были довольны прибытием пополнения. Но тебе ни в чем не доверяли. Это было доминирующей позицией: «Мы вернемся через несколько месяцев, и если ты все еще будешь жив, может быть, мы что-то сможем из тебя сделать.» Это не было осознано неотзывчивым отношением, но именно так это воспринималось. Оглядываясь в прошлое, когда я сам оказался потом стариком, я понял, что новички ощущали себя карликами под давлением солдатского братства остальных и невозможности быстро попасть в этот круг.»
Будущее демонстрировало пользу нового человека для остального подразделения, но пока это не было доказано, пополнению никто не доверял.
Как новичка встречали, зависело от того, в какое момент он присоединился к своему подразделению, сколько молодых вместе с ним прибыло, и как долго остальные солдаты служили вместе. Отношение могло быть грубым к тем, кто присоединился к своему взводу, когда тот был на боевых. Боевые действия неизбежно требовали пополнения, но в подразделении под огнем было мало времени для утонченных манер. Фил Ягер вспоминает как он и еще десять зеленых морпехов, под яростным огнем противника попали в июле 1966 в долину Нган: «На нас навьючили ящики с патронами, несколько канистр с водой и выпихнули из вертушки. Мы упали на землю и поволокли за собой барахло к краю площадки. Там снова залегли, и начали палить как все остальные. Прошло несколько часов, пока сержант не подошел к нам и не спросил, какой роте мы приданы. Это случилось только с наступлением темноты, когда бой стих. Я был весь этот и следующий день с ротой К, прежде, чем попал в роту М. Из-за того, что везде были потери, нас, прибывших, просто поровну разделили между ротами.»
Многие подразделения находились в джунглях неделями, и пополнения должны были прибывать в соответствующие роты прямо в поле. Для ассимиляции новичка это было не самой лучшей ситуацией. На боевых все обычно заняты иными проблемами, нежели созданием для новоприбывших комфорта и атмосферы гостеприимства. Новички принимались своими взводами так же неохотно, как дворовые бейсбольные команды берут самых неопытных и необученных игроков. Так, как Денниса Фоела приняли в 3-м Батальоне 21-го Пехотного Полка 196-й Легкой Пехотной Бригады, вряд ли способствовало формированию у него чувства уверенности в себе. «Рота Дельта, в которую я был направлен, в это время была в Зоне Высадки «Центр» в нашем оперативном секторе. В этот день 16 человек прибыли пополнением. Командиры взводов подошли к нам, посмотрели и сказали: «Ты, ты и ты – за мной!». То же самое произошло, когда мы пришли во взвод. Сержанты разобрали нас по отделениям. У нас не спрашивали фамилий, мы были просто номерами, как будто нас вытащили из шляпы.»
Подразделения, находившиеся в тылу в течении двух, трех дней были более расслаблены. У ветеранов было время познакомиться с новыми людьми. Джон Нийли добрался в 9-ю Пехотную Дивизию, когда его рота несла караул небольшого базового лагеря. Легкая работа, которую они выполняли, дала возможность Нийли и его новым сослуживцам шанс узнать друг друга.
«Мы сменились с караула, и могли, наконец, присесть и поговорить друг с другом. Я смог узнать кто из ребят откуда родом. Сперва я спросил, есть кто из Пенсильвании, пара человек были оттуда. Мой командир отделения был из Элирии, штат Огайо, и мы все звали его Огайо Бомбер. Черт его знает, почему, но так мы его звали все время. Несколько человек тоже попали во взвод совсем недавно. Это были те, с кем я должен был провести, как я надеялся, целый год.
К счастью, в это время не было активных действий. Я смог узнать кое-что про ребят, про наш взвод, про то какие операции были спокойными, а на каких пришлось туго. Они мне сказали, что нам придется много времени ездить на броне, но и придется полазить по кустам и болотам. Они мне рассказали такие вещи, что я тихо прифуел, но это была война в джунглях. Я был очень доволен, что мне удалось несколько дней пообщаться с ними перед тем, как мы вышли на боевые. Иначе, я бы не знал, что и предполагать.»
Естественно, что новичкам было труднее адаптироваться в подразделениях, в которых уже создалось ядро из солдат, которые вместе попали в него. Несмотря на то, что Фил Ягер прибыл в 3-й Батальон 4-го Полка Морской Пехоты во время операции «Гастингс», прямо, так сказать с корабля на бал, то есть в бой за горную гряду Маттер, а его рота понесла тяжелые потери, Фил с большим трудом влился в коллектив. Ягер вспоминает: «Все были какие-то твердожопые. Нет. вообще-то они были нормальные пацаны. Вместе со мной в наш взвод попали еще три или четыре человека, может быть всего шестеро в течении недели, сейчас уже не помню. Но казалось, что все здесь уже находятся фуеву гору времени. Между нами был большой разрыв. Батальон весь вместе прибыл в 1965 году. Потом их заменили. Тем, кто заменил первую волну, оставалось пять – шесть месяцев до конца своего срока. Мы заменяли тех, кто отслужил свой срок, и тех, кто погиб. Мы были второй заменой. Батраки, билиад! Даже, когда прибыли еще новые люди, все равно оставалась дистанция пока эти ветераны не дембельнулись.»
Прибытие в часть вместе с группой пополнения давало некую возможность менее проблематично адаптироваться в коллективе. По крайней мере, так казалось Майку Робертсу, который пришел к выводу, что «вместе с восьмью такими же новичками это было не так плохо. Было больше одного человека, с кем ты мог поговорить или устроиться в одном бункере. Нас было восемь, и нам было просто найти с кем пофиздеть или вместе пожрать. Но старики нас всех все равно звали черри, грини, FNG.»
Частью проблемы ассимиляции была практически незначительный вклад новичков в основную задачу выживания подразделения. Столь же важным было различное отношение солдат к войне, роли в ней Америки, личных мотиваций и желания воевать. Рэнди Хользен, попавший в 1-ю Кавалерийскую Дивизию в 1969 году, выделял три основных типа среди своих сослуживцев: «Там были люди, которые просто проводили там свое время, и я был одним из них. Мы делали то, что должны были делать, но мы не были Джоном Вейном. Там были Джон Вейны, им нравилось то, что они делали, и они обычно оставались на второй срок. И там были те, кто должен был здесь оказаться, но они не делали, то, что должны были делать. Те, кто думал, что он Джон Вейн, в конце концов, подходил к тебе и говорил: «Слышь, мальчик, держись меня и все будет ОК. Я тебя покажу, как здесь выжить.» Я не хочу быть циничным. Там действительно были те, кто так говорил, и действительно так делал. Я встретил там несколько хороших людей. Но там были и ипанутые, и им нравилось такими быть. Я тогда считал их сумасшедшими, и считаю их сумасшедшими и сейчас.»
Наиболее важным вопросом, который, в конце концов, решал все был, как поведет себя новичок под огнем. Когда Том Шульц попал в роту Чарли 2-го Батальона 7-го Кавалерийского Полка, ему сказали: «Ты или стрелок, или ссыкун.» (Примечание переводчика: В оригинале – You’re either a shooter, or a shaker). Шульц обнаружил, что стрелком не становятся автоматически, одев военную форму. Человек должен врасти в неё, и до того, как он несколько раз не побывает под огнем, невозможно сказать, будет ли новичок стрелять или трястись от страха.
Первые впечатления от пополнения могли быть неверными, однако, и горнило битвы часто преподносили некоторые сюрпризы. Майк Мейл помнил одного такого в своем взводе, с которым никто не хотел иметь дела. «Он был старше нас и служил в Национальной Гвардии. Но он пропустил свои сборы, и его призвали на действительную. У него была семья. Все боялись быть с ним, потому, что он всегда казалось, что он разговаривает сам с собой, как только остается один. У него был магнитофон, на него он записывал всякую хрень и посылал своей жене. Он был готов постоянно заплакать. Богом клянусь, никто не хотел быть рядом с ним потому, что всех пугали его мысли о возвращении домой, о его жене. Он был такой правильный семьянин. Мы боялись того, что он может вот так сесть и показать свои эмоции при всех. Это нам так надоело, что мы избегали его. Но в бою он дал гари! Как-то ночью по нам стали фуярить ракетами, многие пацаны зассали, и стали съиопываться в укрытия. А он залез к стене и дал просраться этим сукиным детям! Мы думали у него крыша съедет, а вот нет! Он сражался так, как будто завтра уже не будет.»
Прием, который оказывали новоприбывшему личному составу, так же зависел от того, сколько оставалось служить тому или иному солдату. Черри, попавшие во взвод тридцать дней назад свысока смотрели на тех, кто только что прибыл. Новички всегда находились на низшей ступени иерархической лестницы, то есть более ранние пополнения наслаждались возможностью продвинуться вверх на одну ступеньку. Бывшие духи продолжали традиции пристального наблюдения за новичками, и всю грязную работу сбрасывали вниз, на только что прибывшее пополнение. Это была разгрузка боеприпасов, горбатиться на доставке воды и рытье сортиров, и другие трудные задания. Вспоминает Фил Ягер: «В моем взводе это означало еще, и быть крайним при получении пайков, а это было слишком жестоким началом.»
Старики и в поле с большим трепетом относились ко всему, что могло уменьшить их шансы закончить свои туры без потерь. Том Шульц считал, что нежелание стариков быть рядом с молодым в поле, было сродни паранойи. Майк Мейл чувствовал такое же отношение дедов в своем подразделении: «Дедушки боялись брать молодого под свою опеку и чему-либо учить. Иногда сами молодые начинали бояться, что из-за них может случиться какое-нибудь дерьмо. Новички становились табу, потому, что они были неопытными. Остальные предполагали, что они могут лажнуться из-за отсутствия опыта. Было бы лучше, если бы два ветерана брали новичка на обучения и плотно с ним взаимодействовали. Но всегда было столько причин, чтобы дедушки этого не делали, казалось, что они боятся, что они найдут проблем на свои жопы.»
Для большинства, то есть тех солдат, кто был в середине срока своих туров, и на пике своей боевой эффективности, пополнение было еще одним грузом на их плечах, но грузом необходимым. Подразделения, где был некомплект личного состава, старались принимать любые пополнения. Солдаты, занимавшие особые должности во взводе, пытались как можно быстрее натаскать новичков, чтобы к их дембелю, взвод имел полноценных бойцов. Со временем, опасные или неприятные задачи на боевых перекладывались на плечи новичков по старшинству и исполнительности. До этого времени духи существовали как незначительные составляющие в своих подразделениях. В гроссбухе части по критерию относительной значимости пополнение относилось в графу дебит.
Солдаты в поле на самом деле не старались знать многое о тех, с кем они вместе служили. Наиболее важными для определения ценности сослуживца были его надежное поведение под огнем, откуда он был родом и его прозвище. Использование прозвищ расцвело во Вьетнаме пышным цветом, и Тим О Брайен заметил: «интересно, что за год службы во Вьетнаме и совместной жизни со взводом, из 60-70 человек (одни уходили, другие приходили) запоминалось не больше дюжины полных имен.»
Ветеран Роджер Хоффман считал, что прозвищами награждали в качестве показателя того, что этот новичок пошел вверх по социальной лестнице пехотинца. Большинство прозвищ давались на основе личных качеств, внешнего вида, места рождения или просто «с потолка». Самого Хоффмана прозвали Реберной Клеткой (Rib Cage), потому, что он был очень худой. Самого неудачного карточного игрока в его взводе звали Туз (Асе). Других солдат, с которыми служил Хоффман звали Перекур (Smoke), Резак (Blade) , Хитрожопый (Sly), Клюквенник (Iceman) и Правдоруб (No-bones).
Том Шульц вспоминает об одном парне, которому дали кличку Грязнуля (Pig Pen). Его так прозвали из-за того, что «он не менял свою полевую форму, потому, что верил, что новые вещи это зло, и если он их оденет, то поедет домой в цинке. Даже в отпуск он поехал в своих грязных шмотках. Одни ботинки – одна форма. Носки он менял, но форму нет.»
Города или штаты, откуда были родом солдаты, также были источником кличек. Командира отделения во взводе где служил Джон Нийли звали Огайо Бомбер, передового дозорного во взводе Ренди Хользена звали Минесота. Морпеху из взвода Джефа Юшты дали прозвище Ан Хоа, поскольку он присоединился ко взводу в этом местечке.
Внешний вид также помогал получить идентификацию. Терри Топл служил с негром, которого звали Медовый Медведь (Honey Bear) (Примечание переводчика: млекопитающее из семейства енотовых, размером с маленькую кошку; единственный вид в роде кинкажу) за двухметровый рост и «добродушие ягненка». Часто встречались Мелкий (Pee Wee) и Лосяра (Moose) как производные от роста. Джон Меррел служил вместе с Ларри «Большим» (Beaucoup) Экинродом из Пенсильвании. И он таки был большой. Еще одного морпеха из взвода Джефа Юшты звали Коротышка (Shorty), однако, Юшта считал, что его вполне могли прозвать Психом (Crazy).
Иногда прозвище указывало на должность во взводе. Почти всех медиков повсеместно называли Док, хотя во взводе Джона Меррила одного парня так прозвали из-за его пристрастия к кодеину.
Джефу Юште дали кличку Джейк. Он вспоминает: «У нас во взводе был парень, он очень хорошо пел. Его звали Рон Янгблад, кликуха у него была Хиллбилли (Hillbilly). (Примечание переводчика: 1. Бедняк-фермер особенно из глухих горных районов южных штатов 2. Народная музыка типа кантри). Он прозвал меня Джейк, потому, что была старая песня Джима Дина «На охоту я с тобой друг мой Джейк я не пойду. Мы пойдем с тобой по бабам.». Рон сказал, что я выгляжу так, что он бы со мной сходил бы снял пару телочек, вот я и стал Джейк.»
Белые южане, особенно из бедных сельских районов, часто награждались кличкой Хилбилли. Про вышеупомянутого Хиллибилли, Юшта вспоминает: «он был младший капрал и очень надежный парень». С течением времени качество солдата как-то неразрывно становилось неотделимо от его прозвища.
Этническое происхождение было так же основой для прозвищ. Индейцев обычно называли Вождь (Chief). Том Магеданц вспоминает, что в его взводе Вождь был с Юго-запада, и был пулеметчиком. Подобным образом ребят из Полинезии и с Гавайев называли Ананасами (Pineapple).
Прозвища чернокожих военнослужащих во Вьетнаме обычно начинали со слова Брат (Brother). Том Магеданц, вспоминая своих товарищей-морпехов, рассказывает, что Вилли Холдер, носивший кличку Брат Хобот (Brother Snout) был уверенным и спокойным в джунглях, всегда был готов поработать и был очень вежливым. Брат Хобот мог поладить с любым человеком. Брат Гембель (Brother Hardtimes), с другой стороны, был очень воинственным, но у него были и определенно хорошие качества. Магеданц рассказывает, как однажды Брат Гембель засек как морпехи из минометного взвода прижигали сигаретами пленного, которого им поручили охранять. Брат Гембель сказал минометчикам, что «вырвет им ноги из жопы, если они не прекратят это делать». Они почувствовали, что Брат Гембель выполнит свою угрозу, и прекратили это занятие.
Позднее, практически все звали друг друга Бро – сокращенную форму от брата, и фразы типа «Как дела, Бро?» - использовались всеми этническими группами.
Солдаты испанского происхождения тоже получали прозвища, относящиеся к их национальности или устоявшимся стереотипам. Однако, Терри Топл, не будучи испанцем, получил кличку Чико потому, что он носил пулеметные ленты, перекрещенные на груди, как это делали мексиканские бандиты.
На пополнение возлагали обязанности, соответствующие их статусу. Наиболее типичным заданием первого уровня в пехоте для новичка было ношение дополнительного боезапаса к пулемету. Однако, сам пулемет черри редко доверяли. Таскать на себе М60 было опасной и утомительной работой. Рискованным это было потому, что пулемет в бою привлекал внимание противника. Пулемет цеплялся длинным стволом и сошками за растительность. Кроме того, незаряженный пулемет М60 весил в три раза больше, чем винтовка М16 с полным магазином. Тем не менее, если подразделение планировало использовать пулемет, давать его, несмотря на тяжесть и громоздкость, новому бойцу было нецелесообразным. В поле все подразделение зависело от огневой мощи пулемета, и работа пулеметчика была жизненно важной. В Морской Пехоте была специальная программа по обучению пулеметчиков, в то время как в Армии, то прибытия во Вьетнам этому никого не учили. Не удивительно, что эта работу выпадало исполнять парням крупного телосложения.
Взводный сержант Дональд Путнам рассказывает о том, как «выращивали» пулеметчиков в его взводе 9-й Пехотной Дивизии: «Обычно я придавал новичка вторым номером к пулеметчику. Он носил ленты и помогал ему их заряжать, когда мы вели бой. Кроме того, он должен был изучить сам пулемет. Я обычно говорил пулеметчику: «Этот парень заменит тебя. Я хочу, чтобы он был таким же хорошим пулеметчиком, как ты. Но если сможешь, сделай так, чтобы он был лучше тебя.». Так они и поступали. Солдаты не хотели таскать М60, потому, что это была тяжелая ноша. Иногда появлялся уникальный человек – ему нравилось носить пулемет, нравилась его огневая мощь. Но большинство не любило этот груз. Вот я и говорил им: я хочу, чтобы этот новый парень стал пулеметчиком. Сделайте из него такого. Он будет за тебя таскать пулемет, но ты должен его всему научить. Тогда они понимали, что если сумеют научить черри обращаться с М60, то через пару недель, они снова будут носить М16.»
В 1970-1971 году из-за резкого снижения количества боев, М60 практически стал лишними десятью килограммами веса. Такая положение дел привело к тому, что пулемет стали давать новичками, потому, что ветераны не хотели его таскать. На Майка Робертса повесили М60, когда он прибыл в свою роту летом 1970. «Потом я много раз мог спихнуть эту штуку на черри, но протаскал его весь свой тур. Я всегда чувствовал себя спокойнее, когда засыпал рядом с М60. Ну как, такое одеяло для безопасности.»
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Ср Фев 01, 2012 2:33 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Что такое быть новичком (часть 2)

Ношение радиостанции было, скорее всего, самой нежеланной работой. Те, кому пришлось таскать десятисполовиной килограммовую коробку, с предательски выдающей себя антенной и запасные батареи, часто искали молодняк, чтобы перевесить на него этот груз. Радисты (РТО), служба которых была как очень важной, так и опасной, носили рации для командиров рот, взводов, и корректировщиков огня. Как заметил один армейский автор, с известной долей преувеличения, «радист был тонкой ниточкой, связывавшей нас с цивилизацией, помогавшей нам бороться со страхом и ощущением одиночества. Он был связующим звеном, которое держало всех командиров вместе. Для врага, солдат с рацией был тем, кого надо было убить в первую очередь.» Поскольку радисты и командиры были связаны с радиостанциями трубками приема-передачи, как новорожденный пуповиной к матери, они понимали свой опасный статус приоритетных жертв. Некоторые радисты, чтобы уменьшить опасность стали носить радиостанции вверх ногами, что позволяло лучше спрятать антенну, которая служила указателем для противника.
На радиостанции было два типа антенн: гибкая трехфутовая антенна ленточного типа, и шестифутовая типа хлыста. Для связи на больших расстояниях использовалась длинная антенна, на обычных патрулях было достаточно короткой. Морпеховский радист Джим Стэнтон был уверен, что наиболее критическим моментом его работы было «до момента передачи держать антенну незаметной». Чтобы сделать антенну менее заметной, во время высадки с вертолета Стэнтон откручивал её от рации, и прятал под рубашкой. Потом он прикручивал её обратно, когда чувствовал, что находиться в относительной безопасности.
Быть радистом и быть новичком, значило приблизительно одно и то же. Ларри Гейтс пришлось нести рацию на своей первой боевой операции потому, что старый радист пожаловался на боль в колене, и сказал, что не может нести рацию. Гейтс размышлял вслух: «Я не знаю, почему они доверили такую работу новичку. Я ни хрена не знал, как работать на рации, на меня её навесили, потому, что больше никто не хотел таскать эту тяжесть.»
Большинство обязанностей во взводе распределялись по принципу человеческой энтропии, которая распределяла людей по своим местам, которые им подходили больше всего. Так же как в любом взводе были чудаки, которые ели самое отвратительное блюдо из пайков – бобы со свининой, так же были те, кому нравилась работа радиста. Одним из таких людей был Дэн Крейбель.
«Это забавно, как иногда приходит то, что тебе действительно нужно в твоей жизни. Я не мог не служить в пехоте и не мог уехать из Вьетнама. У меня не было дороги назад – я мог идти только вперед. Я знал, что должен был это сделать. А потом я стал таскать рацию потому, что кто-то получил ранение. Мне сказали: «Так, Крейбель, да, ты, зелень, сюда! Вот, возьми это!» Я ответил, что не хочу носить рацию. А они мне ответили: «Мы тебя не спрашиваем!» На взвод обычно полагалось две рации: одна у командира взвода, а вторая у взводного сержанта. Мы всегда шли на патруле колонной, чтобы не попасть в ловушку. Поэтому один радист шел в голове, а другой в хвосте колонны. Я нес «хвостовую» рацию, старался как можно быстрее понять, что мне надо было делать, учился не нервничать, когда мне надо было говорить, и держать свой рот на замке, когда надо было молчать. Это был долгий процесс учебы.
Если ты носил рацию, то это освобождало от разных обязанностей. Я никогда не был храбрецом. Я не был одним из ганг-хо. Я просто хотел, чтобы я вернулся живым. Моей обязанностью было только знать, как кого-то вызвать по рации. Но я также был пехотинец. Я должен был ходить с винтовкой на патрули и стрелять из неё, когда надо было стрелять, и делать то, чего от нас хотели. Но я никогда не должен был идти передовым дозорным. Я никогда не должен был стать пулеметчиком, я это была тяжелая и грязная работа. Я не должен был таскать дополнительные боеприпасы и прочую фигню.
С другой стороны, когда у нас был полный комплект личного состава, на каждой операции двух – трех человек оставляли на базе в расположении части. Они могли передохнуть пару дней, написать письма домой, а потом наступала очередь других отдыхать. Только радист никогда не оставался на базе. Он должен был всегда быть на боевых. Я должен был быть всегда вместе с рацией. Мне не приходилось таскать на себе гору всякого барахла, как остальным, но у мне никогда не давали перерыва в выходе на боевые. Но мне это нравилось. Нет, честно, мне нравилось. Я чувствовал себя важным человеком во взводе. Я ощущал, что это была действительно нужная работа.»
Характер Лейна Андерсона больше подходил пулеметчику, чем радисту. Вот, как об этом вспоминает сам Андерсон: «Когда я впервые попал в роту, мне приказали взять рацию. Мне это ни физды не понравилось. Я спросил одного из стариков, как мне от неё избавиться. Он ответил: «Просто не отвечай.» Ну я и не отвечал. Подходит ко мне наш лейтенант Портер и спрашивает меня: «Ты чего, не хочешь быть радистом?». И я ответил ему: «Нет, сэр. Если нужно таскать что-нибудь тяжелое, то я хотел бы взять пулемет». Так я стал пулеметчиком.»
Большинство солдат носили винтовки М16, несмотря на большой выбор оружия, начиная с двенадцатизарядных помповых ружей и LAW, до винтовок и пистолетов иностранного производства. Личное оружие было иногда предметом выбора, иногда вопросом наличия.
Морпехи сохраняли подозрительность по отношению к М16 после большого количества проблем, случавшихся в результате заклинивания этого оружия в полевых условиях, после 1967 года, когда первые М16 поступили в Морскую Пехоту. Слухи о морпехах, которые погибли, сжимая в руках сломавшуюся винтовку, из-за того, что они не смогли вынуть заклинивший патрон, заставили многих морпехов хранить верность более тяжелой, но привычной М14. Снайпер Морской Пехоты Роберт Бонстил, тот самый, кто позднее тестировал многие модификации М16, прибыл во Вьетнам сразу после того, как в его полк поступили М16. Вот как он объясняет, почему в его роте возникали подобные слухи: «Были люди, кто погибал потому, что не знали, как чистить своё оружие или как ухаживать за ним. М16 была хорошим оружием, проблема была в том, что у нас не было достаточно времени, чтобы научиться обращаться с ним. На деле учеба была такой: «Это твоё новое оружие – старое мы забираем.» И это дорого нам обошлось. В моей роте пару человек убило шомполами, когда они чистили стволы. Это было не в моем взводе, а в другом, но это произошло. И я считаю, что в этом виноваты американские власти. Я твердо могу сказать, что эти парни были не готовы стрелять из М16. Эти парни просто чистили своё оружие. Это событие произвело деморализующий эффект. Вот и пополз слух, что М16 это кусок говна, и многие, кто мог – сержанты и старики, стали добывать себе М14 или старый добрый автомат Томпсона. Вокруг было до черта разного оружия, но ‘smukatella” выбирали в последнюю очередь.»
Во всех остальных случаях, выдача того или иного оружия была вопросом компетентности. Особенно часто это происходило с гранатометчиками. В большинстве взводов были несколько человек, вооруженных 40мм гранатометом М79. Их называли ‘thump gun” или “blooper” из-за характерного звука, похожего на то, как из огромной пустой бутылки выдергивают корковую пробку.
Пока Джон Нийли ждал выхода на свои первые боевые, у него был шанс выбрать себе наиболее подходящее оружие. Он выбрал гранатомет, похожий на укороченное охотничье ружьё с увеличенным диаметром ствола, в который можно было всунуть серебряный доллар. Постреляв из разных видов оружия, Нийли обнаружил, что « я научился неплохо стрелять из него, и попадал туда, куда целился.»
Но наиболее важной должностью в каждом взводе была должность передового дозорного (пойнтмен), от его работы зависело выживание подразделения. В большинстве взводов, когда этого требовала ситуация, на месте передового дозорного ставился опытный человек. В остальных случаях, пополнение, по крайней мере, в их собственном восприятии, использовалось как живая приманка, чтобы обнаружить опасность. Сержант Стив Фредерик вспоминает, как вскоре после того, как он прибыл в 101-ю Воздушно-Десантную Дивизию, получил приказ своего командира роты вести роту в базовый лагерь Вьетконга. Фредерик был уверен, что его выбрали просто потому, что он был новичок, и никто больше не хотел идти пойнтменом.
В ряде случаев, новичков ставили пойнтменами, чтобы они набрались опыта. Через несколько дней после прибытия в 1-ю Пехотную Дивизию, Джерри Джонсона спросили, ходил ли он когда-нибудь передовым дозорным. Он ответил, что нет, и на следующий день его поставили впереди его взвода, который обеспечивал безопасность фланга роты, зачищавшей бункерный комплекс противника. Его обучение было весьма примитивным.
«Для это было OJT (Примечание переводчика: On-the-Job-Training – обучение без отрыва от производства). Колонна шла в 20 или 30 метров позади меня, и лейтенант Фоксвелл давал мне азимут, если у меня был компас. Если компаса не было, он просто указывал направление, в котором надо было идти. Я помню, что в первый раз когда я шел пойнтменом, я вел себя как Джон Вейн. Я снял панаму и оставил её висеть на шее. Я смотрел направо и слышал какой-то звук, потом я смотрел налево, и тоже слышал какой-то звук. Это был шорох веток, задевавших мою панаму. Я был как Вик Морроу из «Битвы», только это все было на самом деле. Мне сказали, на что надо было обращать внимание, чтобы не попасть в ловушку. Если я что-то видел подозрительное, лейтенант объяснял что к чему. Но со мной рядом никто не ходил.»
В некоторых подразделениях, на место передового дозорного становились по очереди. Пойнтменов в большинстве случаев учили стать «пробными шарами» постепенно, но иногда это делалось методом «быстрого погружения». Однако, в большинстве подразделений на позиции пойнтмена было один – два опытных человека, способных идти передовым дозором, или предпочитавших делать эту работу самому, чем доверять свою жизнь другим.
Взводный сержант Гарри Баркер понял, что поиск подходящего человека в передовой дозор, было неприятной частью его работы. «Это был полный физдец в моем взводе. Нужно было определить, кто может ходить пойнтменом, а кто никогда не сможет. У меня был только один, билиат, шанс это понять. Один! Я ставил человека передовым и следил за ним. Если у него ни фуя не получалось, я никогда его туда больше не ставил. Но это означало, что у некоторые парни могли получить по самые не могу, чаще остальных. Но лучшего решения у меня не было. И я не слышал, чтобы кто-то делал по-другому. Пойнтмены – самый расходуемый материал в стрелковом взводе.»
Опытный пойнтмен тренировал новичков, по мере приближения своего дембеля. Но избежать снижения компетентности в переходный период не удавалось. Периоды тренировок новых передовых дозорных приходились на периоды относительного затишья в боях. На роль учеников обычно назначались те, кому «посчастливилось» вызвать доверие у нынешнего пойнтмена, который решал, что ему пора сменить своё амплуа, и в оставшееся ему время службы не испытывать свою судьбу. Пол Боэм именно так и попал на эту должность, когда служил в 198-й Легкой Пехотной Бригаде в 1968 году: «Черный парень, я уже не помню, как его звали, взял меня под своё крыло, и научил меня, тому, что знал сам. Он ходил пойнтменом, и я должен был идти за ним и запоминать, что он делает. Я, наверное, уже через месяц, или даже меньше после того, как попал туда, стал сам ходить пойнтменом.»
Какой бы не была их должность, новички чувствовали себя одиноко, немного испуганно, и страстно хотели завести себе друзей. Медленно и постепенно, им удавалось заслужить доверие остальных, и на личном уровне между ними стало возникать «сцепление». Пополнение часто получало опытного наставника, и, со временем, к ним распространялось доверие от своих огневых групп, состоящих из четырех – пяти человек, потом от отделений, где дополнительные уровни доверия и надежности, убеждали в том, что каждый солдат получил моральную, физическую и техническую поддержку, необходимую для его выживания.
Дуайт Рейланд описывал свое отделение как маленькую клику: «Наш взвод был сплоченной группой, но связи в отделении были еще крепче. Вот так и было. И, Слава Богу, я не знаю, удалось бы собрать в одном месте компанию лучших людей, если бы их тщательно подбирали. Мы были просто лучшими из лучших.»
По мнению Ричарда Холмса, важной частью субкультуры пехотного подразделения являются нормы поведения, принятые в данном сообществе. То есть были определенные правила, как нужно себя вести. От каждого новоприбывшего требовали принятие этих правил, и их исполнения. Это подразумевало быть честным, быть внимательным и быть надежным. Как обнаружил Глен Ольстэд, в этих правилах придавалось малое значение начищенным ботинкам и остальным традиционным атрибутам армии в мирное время. Ольстэд вспоминает: «На боевых наши командиры жестко требовали неукоснительного выполнения важных вещей, но на внешний вид и отдание чести клали болт. Но ты должен был держать своё оружие в чистоте, и знал, кто у тебя справа, а кто слева. Чтобы получить поддержку и помощь остальных, было необходимо приобрести образ мышления, нацеленный на выживание группы. Выживание в бою зависело от того, хорошо ли каждый выполнял свои обязанности. Профессиональное и безопасное поведение других членов отделения было так же важным для выживание, как и твое собственное. Неосторожный шаг мог инициировать взрыв мины-ловушки, столь же опасный для тех, кто шел спереди или сзади, так и для того, кто непосредственно зацепил проволоку. Джерри Джонсон из своего опыта пойнтмена понял, что "ты не только должен беспокоиться за свою жизнь, но и за жизнь каждого, кто шел сзади тебя." Верность этого утверждения Джонсон особенно ощутил, когда приблизился его дембель, и новый человек занял его место пойнтмена. Джонсон вернулся к исполнению своих обязанностей, когда его сменщик пропустил ловушку. «Я заорал чтобы все остановились, и сказал лейтенанту Фоксвеллу, что не буду жаловаться, если снова пойду пойнтменом. Если я сам попадусь на мину и погибну, это одно. Но чтобы кто-то убил меня…. Так я снова вернулся на место пойнтмена.»
Наказания, которым подвергали морпехов в учебке за то, что они убивали песочных блох, казались суровыми и бессмысленными, но боевые условия доказали, что к тому были основания. Джонни Кларк запомнил, когда большая группа северо-вьетнамских солдат, значительно превосходящая по численности их маленькую засадную команду, прошла в темноте через их позицию. Позднее Кларк писал в своих воспоминаниях: «Ужасы учебки бледнели перед охватившим нас страхом. Если бы я убил комара, то моя жизнь тут же бы и оборвалась. Одно чихание. Одно шумное движение. Я помню, как в учебке рядовой Аллен прихлопнул блоху. Инструктор стукнул его по голени и заорал во всю мощь своих легких: «Рядовой, ты только что убил весь свой взвод!»
Существовало одно универсальное правило в американских частях во Вьетнаме. Ты должен был заботиться о своих людях, и никогда никого не оставлять на поле боя. Для сержанта Стива Фредерика это много значило, он с явной гордостью говорил: «В нашей 101-ой это всегда четко выполнялось. У нас был неписанный закон, мы не оставляем убитых или раненых, не имеет значения, что произошло. Тебя никогда не оставят. Это понимание давало нам очень много, если мы попадали под серьезный обстрел, или нас атаковали, ты знал, что если тебя где-то прижали, тебе не стоит волноваться. Тебя никто не бросит. Я видел как ребята, и сам так поступал, шли под обстрел, чтобы вынести погибшего. И в этом, казалось бы, нет смысла. Смысл в этом есть, когда ты там, на войне.»
Уверенность в том, что все могут рассчитывать друг на друга, было одной их немногих вещей, которые позволяли солдату выходить за периметр и переносить опасности джунглей. Ни один человек бы не смог смириться с мыслью о необходимости выхода на боевые, если бы не мог обоснованно доверить свою жизнь своим товарищам. Это была ответственность, которой нет аналогов в мирной жизни.
Фил Ягер, вспоминая о доверии внутри своего подразделения, роты М, 3-го Батальона, 4-го полка Морской Пехоты, в котором он служил в 1966-1967 годах, говорил: «Ты был горд тем, что можешь рискнуть своей жопой ради кого-то другого. Ты гордился тем, что знал, что другой может рассчитывать на тебя, как и ты можешь рассчитывать на других. И ничего, ничего важнее этого не было. Я управляю проектами ценой в сорок миллионов долларов. Но это ерунда по сравнению с тем опытом. Ничто не может сравниться с тем чувством, когда другой морпех верит, что ты прикроешь ему задницу, и наоборот.»
Прошлый опыт и традиции в какой-то мере влияют на приоритеты подразделения, но его характер создают те, кто в нем служит. Характер подразделения постоянно менялся из-за годичного срока службы, и, как следствие этого, высокой ротацией солдат. Не удивительно, что пополнение отражало ценности и привычки тех слоев общества, откуда они были призваны. Изменение отношения к войне дома вызывало изменение отношения к войне среди носящих военную форму. Постоянная ротация личного состава изменяло особенности подразделения, которые приходили в соответствие с текущей ситуацией. Как широко со временем распространялись эти изменения можно увидеть на примере Корпуса Морской Пехоты. В течении 1965 – 1971 года перемещение личного состава приблизительно равнялось половине всего количества каждый год.
К концу своих сроков службы, большинство солдат обнаруживали, что у них мало общего с пополнением, прибывающим в их части. Эд Хобан столкнулся с тем, что ему было трудно с кем-либо подружиться, когда он служил в 1971 году. «Они посылали во Вьетнам по одиночке, поэтому у каждого был свой жизненный опыт. Ты не мог доверять просто любому из сослуживцев. Ты доверял только тем, с кем служил. Но твои друзья уходили на дембель. Если твой лучший друг уезжал домой через три месяца, после того, как ты сюда прибыл, тебе приходилось искать нового лучшего друга на оставшееся время. Потом и он уезжал, и ты снова должен был с кем-то подружиться.»
Ветераны старались быстро придушить энтузиазм чрезмерно рьяного пополнения. От новичков ожидали того, что они будут вести себя так, что не подвергать отделение неоправданному риску или опасности. Ветераны быстро распознавали и испытывали уважение к истинно смелым и самоотверженным поступкам, которых было немало, но испытывали отвращение к хвастовству и пустой болтовне. На боевых опыт ценился выше, чем звание. Бывший морпех-пулеметчик Винс Олсон вспоминает: «Твоё звание не имело значения. Ты мог быть рядовым или сержантом, но ты обычно прислушивался к тому, что говорили те, кто пробыл здесь дольше тебя. Неважно был это рядовой или кто-то еще. В противном случае, ты бы тут долго не протянул. Если ты вел себя как ганг хо или что-то в этом роде, здесь это не катило. Если ты мог ужиться с взводом или отделением, то ты становился изгоем.»
Слово «герой» во Вьетнаме приобрело негативный оттенок, по сравнению с тем, какой оно имело во время Второй Мировой Войны. Чарльз Москос обнаружил, беседуя с ветеранами Вьетнама, что этим термин обозначал человека, подвергавшего риску безопасность своего подразделения. Поведение в стиле Джона Вейна, как было уже замечено ранее, было одной из причин, приводившим из-за беспечности к потерям.
Командир отделения Вернон Джаник вспоминал, что энтузиазм и чувство боевого товарищества, типичные для солдат 4-й Пехотной Дивизии в её первый год во Вьетнаме, не разделялись теми, кто прибыл пополнением в дивизию в конце 1968 года, когда Джаник уже был близок к демобилизации для его второго срока. Несмотря на то, что постоянное патрулирование было необходимой мерой по защите подразделения от минометных обстрелов и вражеских атак, добровольное участие в патрулях считалось чрезмерно усердным и бессмысленным поведением. Джаник, которому дали неуважительное прозвище «сержант Хардкор», начал терять свою веру в военную службу, которую он любил, когда его энтузиазм и боевой дух столкнулся с тем, что бойцы его подразделения делали все с неохотой.
Джаник вспоминает: «Однажды я вышел с отделением на патруль. Мы недалеко отошли от базы, и тут они все уселись на землю. Я спрашиваю: «Что, биляд, все это значит?» Я пошел на патруль добровольно. Мне нравилось ходить на патрули. А они отвечают: «Мы, иопанарот, никуда не пойдем!» Я им говорю: «Вы, биляд, не можете просто так стоять - нам надо идти!» Тогда они снимают оружие с предохранителей, передергивают затворы и направляют винтовки на меня. «Если мы пойдем, то ты останешься здесь!» У меня выбор: или перестрелять самому этих долбанных ссыкунов, или сдать их командиру, когда мы вернемся. Ни то, ни другое не подходит. Если я их сдам, то я уверен, что рано или поздно они меня достанут. Ну мы немного подождали, потом пошли обратно и доложили ротному, что мы прочесали местность. После этого мне стало все до физды.»
Золотой серединой для боевого подразделения было избегать небрежности и беспечности при операциях, делать свою работу без дополнительных приключений на собственные задницы. Это была концепция, которую линейные пехотинцы понимали очень отчетливо. Благоразумные подразделения оставляли право решать, что целесообразно, а что бессмысленно, тем, кто имел больший опыт, а не старшему по званию.
Философия подразделения Дуайта Рейланда была типичной. «Мы не избегали противника сознательно. Если мы наверняка знали, что вверх по ручью есть гуки, но нас туда посылают на патруль, мы шли. Но, с другой стороны, если мы знали, что гуки сидят вверх по ручью, но нас посылают патрулировать гряду, мы шли патрулировать гряду. Если, что-то было нужно сделать – мы это делали. Если не нужно – мы не делали. Мы делали то, что нам приказывали. Мы не искали дополнительных задач.»
Как и в любой социальной организации, поддержка стандартов поведения было задачей всех её членов, а не только командования. Таким образом, нарушение норм группы обычно исправлялось с помощью коллективного давления группы на нарушителя.
Этот момент четко иллюстрируют воспоминания сержанта Вилльяма Харкена: «Был у нас один такой чувак. Нас послали поставить засаду. А он потащил с собой подстежку под пончо, да еще и прикрепил её на самый верх рюкзака. Так вот, пришли мы на место, а он встал и начал развешивать свою подстежку, прямо там, где мы ставили засаду. Мне даже и делать ничего не пришлось. Те, кто был с ним рядом, быстро о нем «позаботились».
Пополнение, несмотря на то, что за ними пристально следили, делали ошибки или незначительные промахи. Новичкам свойственно сбиваться в толпу, состояние называемое «групповухой» (Примечание переводчика: в оригинале cluster fucking), что часто привлекало огонь снайпера. Кроме того, сбившись в кучу, людям свойственно начать разговаривать, забывая об окружающих их опасностях. Состояние расслабленности, на жаргоне джунглей называлось “мять ветру сиськи» (Примечание переводчика: в оригинале “diddy bopping”), ветераны его искренне не одобряли, так как знали, к чему может привести такое поведение. Джерри Джонсон знал двух человек из соседнего взвода, которые не соблюдали правил звуковой маскировки. Он не помнит, что с ними случилось, потому, что они прибыли незадолго до его демобилизации, но к такому поведению в его собственном отделении, никогда бы не отнеслись спокойно.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Ср Фев 01, 2012 2:33 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Что такое быть новичком (часть 3)

Дуайт Рейланд также был свидетелем того, как групповая динамика использовалась для сохранения норм подразделения: «Кто-то уснул на посту. Такое случалось довольно часто. В этот раз это был черный парень. Мне трудно точно сказать, его так отфиздили потому, что он уснул на посту, или к этому было примешано немного расизма. Но мужики его жестко отмудохали. Они отматерили его, и порвали ему жопу вдоль и поперек. Это была яростная злоба, но был одновременно и страх за то, что эта часть периметра осталась без охраны. Все знают, что если кто-то тебя напугал, то ты начинаешь на него злиться. Но часть этой злобы происходит от того, что ты ощутил страх. Потом ему сказали: «Если ты, биляд, хочешь спать, то разбуди кого-нибудь и скажи ему об этом. Но ты не должен просто взять и уснуть.»
В большинстве случаев, словесные оскорбления и унижения были достаточным средством исправления дефектов. Однако, если новобранец продолжал демонстрировать беззаботность в своих действиях, предпринимались меры по изгнанию нарушителя из подразделения, прежде, чем его поведение приводило к фатальным последствиям.
Вот как описывает этот процесс взводный сержант Герри Баркер: «У меня были двое солдат, которых я оставил на базе, потому, что они неправильно вели себя, когда мы выходили в джунгли. Я сдал их первому сержанту и сказал: «Делай с ними что хочешь. Я не могу, чтобы они были вместе с нами в джунглях.» Один из них действительно помогал нам, хорошо заботясь о нашем имуществе на базе. Он просто был тупой как пробка. Но во взводе его любили. Я ни фуя ни хотел это делать, но для поддержки духа других парней это было необходимо, и мне пришлось поговорить о своем решении с остальными. Мы сидели на наших рюкзаках на плитах взлетки, и говорили о том, почему мы все не можем пойти в джунгли. Мне показалось, что взвод меня понял. На самом деле они были не против этого. Они даже дали назвали еще нескольких человек, кого стоило бы оставить в тылу. У меня никогда не было серьезных проблем, как у других. Я слышал несколько историй о том, как взводный сержант пристрелил своего рядового.»
У морпехов так же практиковался метод оставлять тех, кому не доверяли, в тылу. По воспоминаниям Джеффа Юшты, прибывшего во Вьетнам летом 1969 года, всегда были люди, которые ни под каким видом не хотели выходить на боевые. И для подразделения было проще оставлять их в тылу, чем брать с собой. Для психики солдат было лучше, если они понимали, что они выходят на боевые меньшим числом, но вместе с теми, кому они готовы доверить свою жизнь, чем идти увеличенным составом, но думать о том, что рядом есть те, кто могут оказаться в лучшем случае бесполезными.
Тревога охватившая одного молодого сержанта, когда он пытался сохранить своих опытных солдат вместе, была индикатором проблемы, которая была характерна на протяжении всей войны. Сержант Леонард Датчер писал своим родителям, что, несмотря на все замены, и на то, что численность его отделения была 12 человек, он был единственным командиром отделения, кто мог похвастаться, что он не потерял ни единого человека. На другой день до него дошли плохие новости, что их отправляют на боевые, и снова написал своим родителям: «Только что нам объявили приказ, что нас отправляют на другую долгую операцию в горы. Мне так же приказали отдать двух моих лучших людей в другую роту, так как там не хватает народу. Они отобрали двух лучших, и мне придется кого-то искать на их место.» Спустя два дня взвод получил пополнением 15 бойцов, и еще несколько опытных солдат были переведены в другой взвод. Датчер горько жаловался: «У меня все новички. Нам прислали нового командира взвода и нового взводного сержанта. Только и надеюсь на то, чтобы они были лучше предыдущих». В конце марта подразделение побывало в тяжелых боях, и получило новое пополнение. Можно понять страдания Датчера, когда он писал: «Все новички в армии всего около трех месяцев, и их отправили сюда. Многие из них вообще не знают с какого конца стреляет винтовка. Я ненавижу смотреть на то, как они сюда прибывают, и их убивают раньше, чем они успевают сообразить, куда они попали. Я лучше закончу письмо, потому, что скоро прилетит вертолет за почтой.»
Такая тревога была основана на горькой правде о том, что на любой войне новичок представляет опасность для самого себя. Статистика боевых потерь американцев по Армии показывает, что за период с 1967 по 1972 год, 43% всех боевых потерь приходились на тех, кто был во Вьетнаме первые три месяца. Среди морпехов этот процент составлял приблизительно 34%, но, к сожалению, за точность этой цифры поручиться нельзя, так как для 3110 погибших во Вьетнаме морпехов время их службы было не учтено.
Можно проследить четкую зависимость между боевыми потерями и опытом, на протяжении всех четырех кварталов одногодичного срока службы американцев во Вьетнаме. Вдвое больше американцев погибало в первую половину своего срока. Для Армии это цифра составляет 71%, для Морской Пехоты 51% от общего числа боевых потерь. В третьем квартале погибало 19% солдат и 12% морпехов. На четвертый квартал приходилось 6,5% на Армию, и 5,2% на морпехов. (Примечание переводчика: С арифметикой тут плохо: если сложить все проценты морпехов получается всего 68,2%. Где еще 31.8%?)
Среди не боевых потерь прослеживается та зависимость. 31% не боевых потерь приходился на первые три месяца службы, потом эта цифра непрерывно снижалась, и на последний квартал приходилось всего 10%.
К счастью, большинство ошибок зеленого пополнения успевали исправить прежде, чем они оказывали серьезное влияние на благополучие остального состава подразделения. Трагичность ситуации заключалась еще и в том, что неверное поведение новичка, несло смертельную опасность не только для него самого, но и для остальных.
Этот страшный факт становиться еще более ужасающим, когда о нем рассказывают очевидцы, детализируя ситуацию и описывая обстоятельства случившегося. Джон Меррел, вспоминает трагический случай, произошедший в 4-й Пехотной Дивизии на Центральном Нагорье. Сочетание неопытности и страха оказалось фатальным для новичка, которого за периметром по ошибке застрелил его сослуживец. Меррел вспоминает: «Я говорил с ним в этот день. Ну да. Он был сильно напуган. Я ему и говорю: «Слышь, парень, тебе надо успокоиться. Не психуй ты так. Мы все здесь.» Потом ему к ипеням собачьим прострелили башку, потому, что поперся за периметр. А этого не надо делать ночью.»
Как с горечью вспоминает Фил Ягер «в большинстве случаев новые люди попросту неправильно себя вели. Один такой инцидент привел к гибели опытного командира отделения из взвода Фила Ягера, которого новичок на засаде застрелил в голову. «У парня поехала крыша. Мы были в Кэмп Карролл. Выходили оттуда на патрули и засады. Он был новичком и просто сошел с ума и стал орать посреди ночи. Командир отделения попытался пробраться к нему и заткнуть ему глотку, и этот парень застрелил его. Кроме того, своими криками он сорвал засаду, и они были вынуждены отступить к лагерю. Но они не могли идти так долго ночью. Они дошли до ближайшего блок-поста. На нем оставаться было тоже небезопасно, но все-таки лучше, чем там, где была засада. Слава Богу, все командиры групп были опытными, то есть это не было, как один командир отделения с неопытными бойцами на выходе. Там были еще другие хорошие руки.»
Майкл Джексон понял, что ему сложно смириться с трагическим происшествием, которое имело похожие ужасные последствия: «Мы попали в не большую переделку, и наш командир роты послал отделение на разведку. И этот долбанный салабон (Примечание переводчика: в оригинале “goofy dude”), который в стране был всего ничего, не поставил свою М16 на предохранитель. Они забирались на холм. Подъем был крутой, а под ногами грязища. Его М16 случайно выстрелила, и пуля попала в стопу другому парню. Пуля как-то перевернулась и вышла из ноги. Он умер от болевого шока. Он умер, а ему до дембеля было 2 недели. Он вообще не должен был с ними идти, и был убит этим тупым говнюком. Это было физдец как обидно.»
В официальной статистике не боевых безвозвратных потерь есть две категории «случайное самоубийство» и «случайное убийство». В эти категории попадают 1784 человека, что составляет 16,5% процента от всех не боевых безвозвратных потерь во Вьетнаме. Вместе с жертвами авиакатастроф и аварий транспортных средств, эта цифра увеличивается до 28% всех не боевых безвозвратных потерь. Из интервью с ветеранами становиться понятно, что большинство подобных случаев происходили с пополнением. К сожалению, в реальности количество подобных смертей гораздо выше так, как никакая армия не старается афишировать случаи гибели военнослужащих из-за их неопытности при обращении с оружием, да и многие «случайные» потери происходили в боевых условиях, и относились к боевым потерям.
Через три дня после прибытия во Вьетнам в свой первый тур с 4-й Пехотной Дивизией, Джеф Бьюти писал из Плейку в 1966 году: «Наша бригада довольно долго не встречалась с противником. Но, в 1-м Батальоне 12-го Полка по неосторожности погибли три человека. Старая дурацкая привычка указывать на кого-то заряженной винтовкой, при этом, не зная, что она заряжена.»
Схожий трагический случая стоил роте Герри Баркера одного из её самых любимых бойцов: «В каждой роте есть весельчак, который поддерживает дух остальных. Наш клоун был просто выдающимся. Он был черный и умел петь частушки про Джоди (Примечание переводчика: Jodie – 1) человек, откосивший от армии 2) Человек, кто соблазняет девушку солдата, пока тот служит в армии) как никто другой. К нам в роту прислали первое пополнение. Я имею в виду первое, после нашего прибытия во Вьетнам. И вот они выгрузились из вертушки и сидят на своих рюкзаках около площадки. Подходит к ним этот клоун и начинает свои приколы: «Дай-ка мне посмотреть эту винтовку! Вот долбанные салаги!» Молодой сидел на рюкзаке, винтовка была заряжена, переводчик огня в положении «автомат», а палец на курке. Когда клоун потянул винтовку к себе за ствол, пуля попала ему точно между глаз. Мужик, это был физдец! Многие реально классные пацаны вот так по-дурацки погибали.»
Подобные трагедии, возникавшие из-за беспечности и малоопытности, еще имели негативное воздействие на солдат. Им приходилось жить с этими воспоминаниями, и чувством вины, что не смогли предотвратить эти несчастья.
Сержант Стив Фредерик с горечью вспоминает, как на его руках умирал черный пулеметчик, который всего несколько дней назад прибыл в их отделение. «Я даже не знал его имени. Он шел в человеках шести – восьми от меня. Тут я слышу очередь. Сначала я подумал, что мы попали под огонь. Я побежал назад, и вижу, что он лежит на земле. Оказывается, он раскрыл сошки пулемета, поставил его на приклад, а сам оперся на сошки. То ли ветка, то ли что-то из его снаряжения зацепилось за курок, и он получил три пули в грудь. Он умер прямо там.»
То, что ветераны присматривали за новобранцами, помогало избегать происшествий. Большинство солдат вспоминали своих наставников с искренней благодарностью, как друзей, который в значительной степени сохранили им жизни. Вот, что говорит Майк Мейл о своем ангеле-хранителе: «Этот парень знал все об этом дерьме. У него было полно этих долбанных знаний о войне. Я гордился тем, что знал его, и я многому от него научился. Он научил меня многому, как быть по-настоящему осторожным и не делать ошибок.»
Ларри Гейтс вспоминал, что раньше никогда не видел черных в своей жизни, пока В.Т. Данбар взял его под свое крыло и показал «что к чему в этих джунглях». Данбар стал его первым и лучшим другом во Вьетнаме.
Но наставники были не у всех. Джону Меррилу ветераны только показали, как собрать снаряжение и дали несколько практических советов. Меррил вспоминает: «Никто не сказал мне чего-то особо важного. Я думал, что смогу увидеть все сам, как и все остальные. Когда наступало время бояться – все боялись. Когда бояться было нечего – не боялся никто. Со временем я понял, что ты можешь почувствовать, что ты делаешь что-то не то, даже если тебе об этом никто не говорил.»
Ощущение настоящей близости и боевого братства, однако, для большинства приходили очень медленно. Это было то, что Том Шульц не мог понять, пока какое-то время не прослужил сам: «Это было проблема не сдружиться с кем-то слишком близко. Я думаю, что каждый сначала имел к тебе интерес, чтобы помочь тебе встать на ноги. Потом, через некоторое время ты устанавливал некие отношения с определенными людьми, и мог обходиться без остальных.»
Одной из первых вещей, которую Джону Нийли сказали, когда он отправлялся во Вьетнам, было то, что ему не стоит заводить слишком близких друзей, потому, что была большая вероятность их потерять. Из воспоминаний Джона Нийли: «Наверное, самой удачным событием, когда я служил во Вьетнаме, было то, что те 6 человек, с кем я начал служить на нашем БТРе, все, хоть и получили ранения в разное время, вернулись в наше отделение. И мы все вернулись домой живыми. Другим отделениям не так повезло.»
Эти опасения имели под собой основания. Потерять друга было душевным истощением, и многие солдаты позднее жаловались, что они решили не позволять себе заводить снова такой близкой дружбы. Сомнительно, что они выполняли это обещание. Близкая дружба необходима в боевых условиях, и большинство ветеранов рассказывали, что дружба с сослуживцами была одной из самых сильных и прочных в их жизни.
Например, сержант Вилли Вилльямс, прошел через жестокие бои, и видел много новых лиц в своем батальоне 25-й Пехотной Дивизии. Каждый человек из нового пополнения заменял старых друзей, с кем Вилльямс прибыл с Гавайев. Эти потери заставили его быть осторожным в отношении новой дружбы. Тем не менее, отцовские инстинкты сержанта не позволяли ему сопротивляться установлению дружеских связей с этими людьми.
«Мое сердце было открыто для многих молодых ребят, которых присылали туда. Я мог чувствовать их страх. Там был один такой парнишка, Симмонс, из Флориды. Он только-только закончил школу. Он прямо трясся от страха. Он относился ко мне с большим уважением, а я типа взял его под своё крыло. Но он погиб, когда я меня перевели.
Мне до сих пор тяжело вспоминать о его смерти потому, что я думаю, между мной и Симмонсом были какие-то особые отношения. Я как бы относился к нему, как к сыну. Он писал в своих письмах родителям обо мне, как он уважает меня, и его родители тоже мне писали. Я имел возможность сопровождать его тело домой, но я не смог. Не мог я приехать и посмотреть в глаза его родителям. Я перестал отвечать на их письма, потому, что они спрашивали меня о том, о чем я не мог им ответить, и я не хотел с ними встречаться.»
Новичков, как правило, чрезмерно никто не унижал и не избегал, их не предоставляли самим себе, несмотря на то, что их слияние со своим подразделением занимало некоторое время. Но большинство солдат вспоминают, что с ними обходились весьма прилично. Том Рубиду, после прибытия в 101-ю Воздушно-Десантную, был приятно удивлен, что «там не было понятия «гребанные салаги». Ты был десантником, и был частью своего отделения. Это обеспечивал наш первый сержант.»
Том Шульц обнаружил, что ветераны его взвода были «просто по-матерински настроены по отношению к тебе в первый месяц, если тебе удавалось выжить. У нас не было этого: «Пусть это сделают зеленые» или что-то в этом роде. У нас было так: «Пусть эти парни правильно начнут.» Так поступали со всеми, к прибывал. Когда было время перекурить и посмеяться, можно было поприкалываться над молодыми, но это было беззлобно и не обидно.»
Те, кто уже побывал на боевых, по прежнему ассоциировал себя с пополнением, понимая, что сам был таким всего пару месяцев назад.
Служба во Вьетнаме была нервной, как на любой войне. Однако, в отличие от большинства предыдущих войн, солдаты во Вьетнаме не имели возможности внутренне подготовиться к встрече с противником. Предвидеть где и когда начнется бой во Вьетнаме, было невозможно. Солдаты не так часто участвовали в боях, как боролись с климатом и джунглями, ожидая, когда бой сам найдет солдата. Инициатива чаще всего была на стороне противника. Соответственно, пополнение занимало своё место в колонне, и шло вперед, смотря по сторонам, и, волнуясь, чаще всего с тревогой, как выглядит настоящий бой.
Некоторые солдаты за весь свой срок службы не видели на боевых выходах противника. Большинство видели его редко, и чаще всего в виде мертвых тел. Но доказательства присутствия противника стоили дорого, и, как правило, противник кардинально менял представления солдат о том, что из себя представляет война. Война была не тем, что они рисовали в своем воображении. Но с другой стороны, представить себе войну невозможно.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
grizzle



Зарегистрирован: 07.09.2005
Сообщения: 40
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Пт Фев 03, 2012 6:58 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Ещё раз огромное спасибо, читал книгу по-аглицки, но в твоем переводе как будто заново читаешь!
_________________
speak with dictionary
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
FOXhound



Зарегистрирован: 16.06.2005
Сообщения: 1102
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Фев 03, 2012 7:47 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Спасибо за перевод, очень интересно.
_________________
James Murray
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Пн Фев 06, 2012 10:14 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Спасибо, Джентс, за спасибо. Embarassed Постараюсь ускорить (по мере сил) перевод.
Буду рад и другим комментариям. Может кто из тех, кто читал в оригинале, даст свои варианты перевода, особенно сленга.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Пн Фев 20, 2012 2:57 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Вот еще одна глава из книги.

Первый бой (часть 1)


7 Ноября 1967 г.
Дорогие мама и папа!
Мы готовимся к переброске вертолетом в нашу зону высадки. Мы отойдем примерно на десять миль севернее нашего базового лагеря, чтобы прочесать гору. Предполагается, что Вьетконг оборудовал укрытия в этой горе, может быть мы сегодня попадем в бой.
Мне бы хотелось иметь фотоаппарат, чтобы меня сфотографировали, и я смог послать вам, мои родные, своё фото. Мне выдали столько боеприпасов, что я думаю, что никогда в жизни не смогу его все использовать. У меня 600 патронов к М16, 6 разрывных гранат, 3 гранаты с белым фосфором и 4 дымовые гранаты. Еще у меня есть штык, саперная лопатка, каска, винтовка и разгрузка. В ранце-трехдневнике лежат пайки на три дня, тальк для ног, дополнительные носки, сигнальные ракеты и сигареты. К разгрузке пристегнуты 4 фляги с водой, подсумок первой помощи, магазинные подсумки и очки. Думаю, что это всё. Вряд ли папин пикап, смог бы увезти все это хозяйство! (Ха-ха). Ох! Я забыл компас и карты. Я не понимаю, как я смогу воевать, если я и хожу-то с трудом. Ну ладно, хватит про армию.
Как дела дома? Наверное, у вас сейчас снега по колено. Упс! Прилетели вертушки. Мне нужно заканчивать. Передам письмо кому-нибудь из экипажа вертушек. Скоро напишу еще.
10 000 миль от дома,
Леонард
Большинство американцев, кто воевал во Вьетнаме, не имели личного опыта боевых действий. Их знания о войне ограничивались теми мифами, которые они видели по субботам в кино, или в комиксах про сержанта Фьюри. Многие солдаты и морпехи предполагали, что первый бой подтвердит именно эти представления. Но так не получалось.
После своего первого боя, пехотинец Терри Массер смог подытожить свои чувства в смысле определенных изменений в перспективе: «Когда ты только сюда попадаешь, ты по прежнему думаешь образами фильмов с Джоном Вейном. Я имею в виду, что ты хочешь сделать что-то важное и вернуться домой героем войны. Наверное после сражения в Ия Дранге, я понял, во-первых, что я хочу домой. А потом, после этого, все остальное стало вторичным, я захотел смыться из пехоты.»
Реальная война не похожа ни на кино, ни на учения. Военная учеба редко способна передать суровую реальность жизни и смерти в бою. Она также не может удвоить страх и смятение, которые часто влияют на динамику сражения. Подготовка лишь только симуляция войны, неважно насколько она сложна. Таким образом, многие солдаты попадают в бой в неведении, того, что их там ожидает, предвкушая, что их война будет соответствовать каким-то сформированным ими самими представлениям.
Солдаты, ожидающие своего «крещения огнем», часто осознают, что они меньше волнуются о смерти, чем о своем поведении. Вместо того, чтобы испытывать любые обоснованные страхи о собственной гибели, большинство людей сосредотачиваются на том, как их более опытные товарищи оценят их поведение в бою. Опрос 300 американских добровольцев, сражавшихся на Гражданской Войне в Испании в составе Бригады Авраама Линкольна, дал возможность Джону Долларду сделать следующий вывод: чего именно больше всего боится тот или иной солдат, зависит от наличия или отсутствия у него предыдущего боевого опыта.
Трусом боится оказаться тот, кто впервые идет в бой. Другие основные страхи: быть убитым, взятым в плен, подвергнутым пыткам, получить тяжелое ранение, остаться калекой, отмечались «новичками» в гораздо меньшей степени. Но, с другой стороны, очень маленький процент ветеранов были сосредоточены на возможности оказаться трусом, для них был гораздо более серьезный страх остаться калекой.
Ситуация во Вьетнаме ничем не отличалась. Те, кто уже имел опыт боевых действий, знали об опасностях, и испытывали страх перед смертью, тяжелым ранением и увечьями. Но страх перед неадекватным поведением, пересиливал эти тревоги. Этот страх был практически универсален: смогут ли они действовать правильно под огнем, или, вместо этого, проявят слабость характера, что впоследствии обесценит или уничтожит их в глазах товарищей по оружию.
Во время Второй Мировой Войны, морской пехотинец Юджин Слейдж был охвачен страхом проявить трусость даже в учебке в Сан-Диего. Позднее Слейдж признавался: «Мы не принимали во внимание, что наши жизни могут насильственно оборваться или что нас могут покалечить, когда мы еще совсем мальчишки. Единственное, о чем мы беспокоились, так это о том, что мы будем так испуганы, что не сможет выполнять свой долг под огнем. Нас изводило мрачное предчувствие, что если мы испугаемся, то поведем себя как «ссыкуны». (Примечание переводчика: в оригинале “yellow”).
Аналогично Слейджу, Том Магеданц также прослеживает, что его опасения появились в учебке. «Когда мы еще были в учебке, инструктора рассказывали нам истории о том, как командиры отделений пристреливают трусливых говнюков (неумелых новобранцев). Они рассказывали, что видели это несколько раз собственными глазами, и я думаю, что это испугало меня больше всего перед тем, как я отправился во Вьетнам. Я боялся, что я не смогу выполнить свой долг во Вьетнаме, и мой отделенный за это меня пристрелит.»
Терри Массер согласен с тем, что преодоление страха было необходимым, чтобы твои товарищи по подразделению не восприняли тебя как слабое звено, не только в первом бою, но во всех последующих сражениях. По его словам «это была единственна причина сделать это. Это было физдец, как важно! Уважение товарищей было самым главным стимулом.»
К удивлению, первый бой чаще всего был намного менее опасен, чем ожидало большинство необстрелянных солдат. Британский военный историк Ричард Холмс писал: «Незнакомый с боем солдат, мог окружить бой гораздо более опасными свойствами, чем те, которыми он обладает в действительности. Достаточно часто солдаты с удивлением обнаруживали, насколько хорошо они могут справиться со своими страхами».
Френсис Уайтбёр, санитар в 196-й Легкой Пехотной Бригаде, впервые столкнулся с противником в марте 1969 года, и это событие показалось ему ничем особенным, кроме шума и неразберихи.
«Этот парень сказал мне лечь на землю. Я осмотрелся и спрятался за каким-то горелым деревом. Они стреляли. Я не мог понять откуда стреляют. Кто-то сказал: «Вот это стреляет АК!», но я не мог отличить этот звук. Все, что я слышал был страшный грохот на нашей стороне, и грохот, который шел с другой стороны.»
Морпех Эд Остин после своего крещения огнем испытал одновременно облегчение и удивление, о чем написал в своем дневнике: «Сегодня мы вернулись с патруля горы. Парень по имени Рассел был убит. Пуля попала ему в голову. Там было много вьетконговцев, жуткая стрельба. Мы потеряли одного человека, но этого достаточно. Это что-то возбуждающее быть в бою и стрелять.»
По мере приобретения солдатом опыта, природа его страхов меняется, но лишь немногие привыкают к бою, и уж совсем единицы могут сказать, что они избавились от страха перед ним. Тем не менее, опыт помогает более точно оценить опасности сражения. Винс Олсон обнаружил, что после первого опыта под огнем противника, он пугался каждый раз, когда слышал выстрел. «Я знаю, пугался ли я больше остальных, но, кажется, это было предчувствием того, что дальше произойдет. Были случаи, когда мы ночью попадали под обстрел. И то, как мы себя вели, добавляло нам немного гордости. И это как-то помогало.»
Журналист Джон Сэк на основании своего опыта первого боя предположил, что уважение к смерти является приобретаемым качеством, а понимание то, чего следует бояться – со временем развивающимся навыком.
«Известные эффекты при боевом крещении, холодный пот, бешено стучащее сердце, ненадежный сфинктер, озноб и дрожь по всему телу, все эти легендарные симптомы были на удивление слабыми. Правда состояла в том, что у них (солдат) никогда не хватало воображения увидеть самих себя мертвыми, но этот дефицит воображения частично проходил через месяц пребывания во Вьетнаме.»
Описываемые Сэком легендарные симптомы хорошо известны солдатам, прошедшим боевые действия. Такие симптомы предбоевого стресса как непроизвольное мочеиспускание или дефекация, отмечал Джон Доллард в своем исследовании Гражданской Войны в Испании, были, безусловно, наиболее нежеланными, и сами по себе являлись источником будущих тревог. Дуайт Рейланд описывает, как его страх смерти был вытеснен превосходящим ужасом перед тем, что его страх будет неосторожно показан его однополчанам.
«Мы попали в засаду. Стрельба была очень интенсивной. Пули рубили ветки, а я спрятался позади бревна. Господи! Пули стали долбить по этому бревну! Так-так-так-так! От бревна отлетали кора и щепки. Я так испугался, что не мог поднять голову и стрелять потому, что был уверен, что этот маленький сучий потрох стреляет именно в меня. В этот момент открыла огонь наша артиллерия. Но по этому бревну по-прежнему кто-то стрелял. Я подумал, сучий выблядок, он хочет перепилить это бревно и добраться до меня. Господи! Как я испугался! В желудке все перевернулось. Я подумал, что сейчас проблююсь, но тут еще мне скрутило кишки. Я помню, что решил лучше сблевать, меньше будет заметно. Но я еще и подумал, точно помню, Господи, почему об этом человек может думать в таких условиях, но я подумал, что точно не хочу обосрать свои штаны. Если они увидят меня в обосранных штанах, они поймут, как я был испуган.»
Большинство солдат столкнулись с подобными психологическими проблемами в бою, они получили название «очко играет» (Примечание переводчика: в оригинале “pucker factor”). Например, Пол Боэм вспоминал, что как только раздавался характерный звук выстрела из АК-47, «твоё очко становилось таким зажатым, что из него нельзя было вытянуть даже иголку». На самом деле, страх, в большинстве случаев, производит на солдат обратный эффект. Ни о каком «зажатом очке» речь не идет, наоборот, наблюдается расслабление сфинктерной мышцы, что и дает особое значение фразе «обосраться от страха».
Боестолкновения малыми подразделениями во Вьетнаме носили спонтанный характер, что делало сложным их ожидаемость и возможность спланировать. Было слишком мало «подсказок», по которым солдаты имели возможность оценить опасность в тот или иной день. Вьетнамбыл войной без линии фронта. Там не было оборонительных рубежей с окопавшимся противником, которого надо было атаковать. Там также не было периодов подготовки подразделений, и их последующей передислокации на передовую для крупного сражения. Во Вьетнаме большую часть времени пехотинцы в нервном состоянии продирались через кусты и болота.
Джерри Джонсон был серьезно озабочен в преддверии своего первого боя тем, как он сможет воевать, когда они не видят противника. Из воспоминаний Джонсона:
«Мой первый бой был массовой истерией, и все, что я мог сделать, это принимать в ней участие. Никто не понимал, что происходит. Я не знал, что мы собираемся делать. Я просто упал на земли и стал стрелять. Мы палили из всех стволов и просто выкосили джунгли вокруг нас. Я сразу же отстрелял 4 или 5 магазинов. Я помню, как оглянулся, и увидел, как первый сержант получил пулю в голову. Ппаф! Убит!
Потом мы подобрали своих раненых и убитых, и вызвали огневую поддержку. Мы шли через плотные заросли и вышли прямо в бункерный комплекс противника. Там были такие густые заросли, что ты мог идти прямо на бункер, и не заметить его. Я помню, что потом подумал, Боже Мой, это быдет продолжаться целый год, и я даже не узнаю, куда мы забрели.»
Точная информация о силе, местоположении и планах Вьетконга или АСВ практически отсутствовала. Данные разведки относительно активности противника редко доходили до командиров взводов, если только радист подслушивал переговоры командования и передавал информацию лейтенанту. Солдаты обычно были в неведении, куда они идут, что они будут искать, и каковы их шанс обнаружить искомое.
Джон Меррелл, бывший стрелок, остававшийся в армии до 1989 года, вспоминал: «Армия не информировала свои войска о своих оперативных планах и тому подобному. Сегодня мы научились доводить оперативную информацию до линейных частей, чтобы каждый имел представление о текущей ситуации. Но конечно, там, все было по-другому. Когда мы были на боевых в джунглях, мы не могли собраться, и сказать: «Давайте устроим небольшое совещание».
Со временем, многие солдаты поверили в то, что они научились держать нос по ветру, замечая некоторые «подсказки», которые позволяли им предугадать надвигающуюся опасность. Периодически им удавалось безошибочно угадать эту опасность. Если в этом месте недавно было столкновение с противником, или подразделение возвращалось в район, имевший репутацию «плохого оперативного сектора», у всех в подразделении возникали плохие предчувствия. Новички сами по себе были признаком надвигающейся опасности. Джерри Северсон помнит, что «ты мог точно знать, что случиться большая неприятность потому, что ты останешься со стадом только что прибывших зеленых придурков».
Во Вьетнаме бои на уровне батальона и выше случались достаточно редко. Несмотря на это, пресса часто сообщала о том, как американская часть преследовала тот или иной полк или дивизию АСВ, столкновение представляло собой бой с участием роты, или даже взвода. Военный аналитик Томас Тейер в процессе своих исследований обнаружил следующее: «Большинство боестолкновений, в которых участвовали солдаты во Вьетнаме были отражение атак противника без входа в зону поражения, противодействие беспокоящим нападениям и диверсиям. Эти типы боестолкновений исключали прямой контакт между силами противника и наземными силами американцев и их союзников. С 1965 по 1972 год менее 5% от общего количества атак коммунистов происходили с их столкновением с силами союзников. Более 95% этих действий осуществлялись коммунистами силами менее батальона. Постоянные действия мелких подразделений, вот была истинная суть их игры.»
Именно потому, что большинство нападений были мелкомасштабными, их было сложно предугадать. Лучшее, что мог сделать новичок, это быть внимательным, наблюдать за ветеранами и подражать их поведению. Вспоминает Джефф Юшта: «Никто не говорил мне куда смотреть. Я просто следил за идущим впереди меня парнем. Я ступал туда, куда он ступал. Что бы ты не делал, ты не знал чем это закончиться. Любая простая вещь! Ты не знал, как ты будешь есть, как ты будешь чистить своё оружие, сможешь ли ты нажать на курок. Ты ни хрена не знал! Но с каждым днем ты узнавал чуть-чуть больше».
Чем дольше солдаты находились в ожидании, тем сильнее ими овладевали мрачные предчувствия. Ожидание было особенно тяжелым для стоявшим в карауле новичков в первые несколько дней в джунглях. Юшта вспоминает свои горькие впечатления от первых нескольких ночей, проведенных в поле: «Было темно и очень душно. Я помня как был пару часов в карауле этой первой ночью. Я сидел один в небольшой ямке, чтобы если нас будут обстреливать ракетами, я мог лечь на дно и укрыться от осколков. Я пытался понять, каким это, билиад, хером, я что-то смогу сделать если я ни хера ни вижу! Другие парни даже не понимали в какой они опасности. Я психовал. Я реально напрягся.»
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Пн Фев 20, 2012 2:58 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Первый Бой (часть 2)

Рота Рэнди Хользена копала бункера во время его первой ночи на боевом выходе. Это заставило его взволноваться, потому, что никто не жаловался по поводу этой работы. Позже, этой ночью когда Хользен стоял свою первую очередь в карауле, он услышал пронзительный голос «Фак ю, Фак ю!». Первое, о чем подумал Рэнди было: «Иопанамама! Это же всего в шести метрах от меня!» Он слегка толкнул локтем своего соседа и спросил: «Это что за фуйня?». Ветеран вслушался в звук, повторявшийся в чернильной темноте джунглей. «Это, биляд, АСВ!» - тихо прошептал он. «Ипическая сила!» - у Хользена перехватило дыхание. Потом, другие солдаты из отделения Хользена рассказали ему, что это была ночная ящерица, которую называли «выебень-ящерица» (Примечание переводчика: в оригинале “fuck-you lizard”).
Каждый день новичок ожидал услышать выстрелы противника из любой растительности или хижины, каждого одетого в черную пижаму крестьянина, он представлял вьетконговцем. Но когда, наконец, пули начинали свистеть в воздухе, бой начинался так внезапно и неожиданно, что, оглядываясь в прошлое, казалось, наступало некое разочарование. Каждый огневой контакт был ключевым моментом в «образовании» новичка, несмотря на то, что в большинстве перестрелок солдат редко имел возможность увидеть противника. В условиях превосходящей огневой мощи американцев, противник, чтобы свести на нет это преимущество, обычно придерживался тактики «бей и беги».
Во многих случаях, опасность проходила прежде, чем её успевали осознать. Но, независимо от того, сколь долгой была перестрелка, каждая из них таила смертельную опасность. Том Шульц понял, насколько близко может быть смерть, когда увозивший его с поля вертолет, стал снижаться над песками около лагеря Кэмп Эванс:
«Мы сидели в вертушке, висевшей в трех метрах над землей. Вдруг вертолет взмыл вверх, как будто его дернули на резинке. Внизу, люди бегали падали на землю. Я и еще двое молодых переглянулись. Никто не мог понять, что происходит. Наконец бортстрелок понял, в чем дело, и заорал в кабину, что когда мы пошли на посадку, Вьетконг несколько раз засадил по периметру из миномета. Вертушка покружила еще минут пять, а потом с еще большей скоростью пошла на снижение. Когда мы коснулись земли, мы увидели, как солдаты в спешке вытаскивали пайки и воду из вертолета. Я спустил ногу на землю и увидел четверых человек, несущих в пончо тела двух парней, погибших при минометном обстреле. Они забросили завернутые в пончо тела в вертолет. Один из них мне сказал: «Бери свой автомат, и выметайся к ипеням собачьим отсюда!» Иобанамат! Как мне не хотелось оставаться на земле!!»
На одной из первых операций в поле около Зоны Высадки «Аллигатор», рота Лейна Андерсона была обстреляна из минометов, после того, как какой-то местный житель измерил шагами расстояние до их позиции. Так как для Андерсона и остальных новичков, попадание под минометный обстрел, было в новинку, их реакции были замедленными. Андерсон и еще его четверо молодых сослуживцев получили ранения, но никто не был ранен серьезно. Он вспоминал, что его сбили с толку звуки «пллууп, пллуп, плууп», которые издает при выстреле миномет. «Нам надо было, услышав, этот звук, бежать в укрытие. Они нам всегда говорили: «Спрячьте свои задницы!» Я вот свою спрятать не успел. И получил в жопу пару осколков.»
Война это ад, но бой - реальный ёбанамат! Солдаты во Вьетнаме любили писать эту фразу на чехлах своих касок и на стенах сортиров. Бой в этом случае означал перестрелку – обмен огнем стрелкового оружия с противником в течение нескольких секунд или, гораздо реже, нескольких часов.
Реакция Рэнди Хользена в первой перестрелке была, наверное, типичной:
«Я помню, что практически обосрался от страха. От меня не было никакой пользы. Я весь бой провалялся в грязи. Бой длился недолго, но я запомнил, что успел подумать: «Какой же я жалкий мудак. Все, что я сделал, это лежал, вцепившись в землю. Это не то, чего от меня ждали. Я чувствовал, что я ни хера не понимаю, и, что вся наша учебка было полным говном». Все, что я слышал был свист пуль, звук артиллерии и грохот выстрелов с нашей стороны. И я слышал, как этому парню, он был весь в крови, вызывали медицинскую вертушку. Я не мог понять, что за фуйня происходит вокруг? Мы, что, не контролируем ситуацию?»
Несмотря на то, что вражески пули свистели над их головами, солдаты признавались, что им было трудно поверить в то, что кто-то пытается их убить. Шок от первых услышанных выстрелов часто заставлял молодых солдат забыть о смертельных свойствах летящего металла. Вот как Винс Олсон описывает свои первые впечатления от попадания под огонь снайпера: «Все залегли, а я типа стал смотреть, откуда это по нам стреляют. Тут, парень, лежавший рядом, говорит: «Голову пригни, слышь, пень ипанутый, голову спрячь!» Пули прошли прямо рядом со мной. Я пытался увидеть, откуда стреляют, или где вспышка, нас так учили в учебке, но мы никогда не могли увидеть откуда ведут по нам огонь.»
Реакция Дона Путнама на огонь противника была какой угодно, но только не мгновенной, или вызванной рефлексом. К счастью, находившийся рядом с ним солдат успел заменить своё удивление на верную инстинктивную реакцию. Сержант Дон Путнам объясняет: «В эту первую ночь мы охраняли мост. Сидели около моста. Было около десяти часов вечера. Двое из нас сидели на БТРе, рядом с «полтинником» (Примечание переводчика: я перевел “fifty” [0,50 caliber machine gun – М2, 12,7 мм пулемет] как «полтинник»), люк у нас был открыт, чтобы в случае чего мы могли в него спрыгнуть. Я сидел, справа от пулеметчика, и мы с ним трепались. Вдруг раздался выстрел. Когда я подумал, что это ни фуя ни смешно, и тут я реально испугался. Пуля пролетела рядом с моей головой, я услышал её свист! Но я, билиад, никак не реагирую. Сижу и все тут. И один из других парней спрыгнул вниз, и потом затащил меня. Он сказал, что «лезь сюда, долбоиоб, пока тебя не убили!»
Попавшему впервые под огонь человеку сложно понять, что делать, или как именно это надо делать. В день, когда Ларри Гейтс впервые попал на боевой выход, его рота наткнулась на укрепленные позиции противника. Кит Карсон, их проводник сказал, что там «много-много ВК».
Вспоминает Ларри Гейтс: «Все залегли, а несколько человек начали стрелять. Мне намного легче говорить о этом сейчас, потому, что, может показаться, что я знал, что там происходило, но тогда у меня не было ни малейшего понимания ситуации. Гуки засели в этом долбанном бункере, и стреляли из щелей. Мы лежали на земле, несколько человек стреляли в сторону бункера, а думал, что, билиад, я должен делать? Парень, рядом со мной, снял с обвески гранату, и я последовал его примеру. Достал гранату и вытащил чеку. Вытащил чеку и спрашиваю «Чего делать?» А он отвечает: «Кидай, кидай эту гребанную гранату!». Ну я и бросил. Потом я увидел, что граната упала почти у самого бункера. Тогда я взял еще одну гранату, бросил её, и мы убили несколько гуков. Мы бросили еще две или три гранаты, и стреляли из М16. Тут Кит Карсон услышал что-то по-вьетнамски, потому, что он перестал стрелять, и гуки стали вылезать из бункера.»
Новички на первый бой могли отреагировать как очень остро, так и вообще не отреагировать. Смесь страха, и непреодолимого желания подавить свой страх, должна была порождать сильную реакцию, которая вызывала пролонгацию перестрелки. Роберт Киплинг объясняет, что встревоженные солдаты часто продолжали еще долго стрелять, даже после того, как устроившие засаду партизаны отступали. Но, по секрету, он сообщает: «как только страх отступал, ты должен был убедиться, что держишь все под контролем. Иногда нам требовалось минут десять, чтобы прекратить стрельбу.»
Джерри Северсон участвовал в крупном бою в составе разведроты Е 17-го Кавалерийского полка, и пришел к выводу, что то, что он воспринимал как гиперреакцию, было на самом деле, простым здравым смыслом. «Ты просто палил очередями со своей позиции, большинство выстрелов не попадали в цель. На самом деле, мы вели огонь со своей стороны дольше, чем они. Они могли выстрелить один раз, ты прятался за дерево, и отстреливал полную обойму. Потом они стреляли еще один раз. Потом, достаточно скоро до всех доходило: «Эй, никто в нас не стреляет.» Но был такой шум и неразбериха, что требовалось какое-то время, чтобы это случилось.»
После возвращения из Вьетнама Северсон прочитал книгу о солдате, который жаловался, что никогда не стрелял очередями, потому, что не мог точно видеть, куда летят пули. При наличии собственного опыта, когда его сердце стучало «двести двадцать миль в час», каждый раз, когда он был в бою, Северсон понял, что автор книги совсем на него не похож, и, возможно, не совсем правдив.
Нажатие на курок было естественной реакцией, и легкая, автоматическая винтовка М16 во Вьетнаме делала плотность огня чрезмерной.
Вспоминает Глен Олстэд: «Во время моего первого боя, я видел только несколько вспышек выстрелов противника. Это было ночью. Мне сказали куда надо бежать, если по нам откроют огонь. Я прибежал туда, и стал стрелять. Я стрелял в сторону вспышек. Перестрелка длилась минут 15, может быть 20. Мне показалось, что прошли часы. Я был до смерти испуган. Ты должен был вести огонь, но при этом не высовывать свою голову. Я просто молился Богу, чтобы в меня не попали. Времени думать не было. Я думаю, что делал то, что было просто естественным. И я не видел того, ко стрелял в меня. Я просто стрелял по вспышкам, и хорошо понимал, что эти сраные говнюки тоже стреляют по вспышкам. У меня было две или три бандольеры с обоймами, и за 15 минут я отстрелял весь боезапас. Потом сержант надавал мне по жопе. Он сказал: «Ты, билиад, глиста нервная! Ты просто зря патроны тратишь! Ты должен выбрать цель, и пристрелить этого вонючего гука!»
Сержант Майкл Джескон так выразился относительно экономии боеприпасов: «Я не был метким стрелком - признавался он с широкой улыбкой - но никто из солдат, выпустил больше патронов, чем я». Этот подход был свойственен большинству солдат во Вьетнаме.
Звук первых выстрелов противника был таким ни с чем несравнимым явлением. Вспоминает Винс Олсон: «Это включает какую-то кнопку у тебя в мозгу, и ты начинаешь правильно чувствовать суть дела. Стоит один раз попасть под обстрел, получить пулю самому, или увидеть, как кого-то убило, ты понимаешь, что ты попал в совершенно иную ситуацию. Ты больше не в учебке, ты попал на настоящую войну!»
У тех, кто однажды побывал в бою, страх увеличивался прямо пропорционально интенсивности огня противника. Вспоминает Терри Топл: «Мы шли ночью по дну канавы на рисовом поле. Я услышал голоса по обе стороны от нас. Это были вьетконговцы. Когда я сказал своему соседу «ложись!», они открыли ураганный огонь. Мужик, это был полный физдец! Мне показалось, что нас обстреливали несколько часов, хотя, скорее всего, это было несколько минут. Я испугался до смерти и сказал сам себе: «Это ни фуя ни шуточки!». Пули свистели у меня над головой. И этот АК-47, я никогда не забуду его звук! До рассвета мы провалялись в канаве, еплами в грязи. Нет, мужик, я реально испугался.»
Солдаты быстро понимали, что страх могут порождать множество явлений. Ловушки, расставляемые ВК и АСВ, оказывали ужасающее воздействие на американских солдат во Вьетнаме. Они приводили в бешенство еще и потому, что после того, как жертва подрывалась на мине, рядом редко оказывался автор ловушки, кому можно было бы за неё отомстить. Морпехи и армейцы просто регистрировали потери, отправляли раненых или погибших в тыл, брали на вооружение этот опыт и шли дальше. За то время, когда Дэн Крейбель служил в 25-й Пехотной Дивизии, ему редко удавалось увидеть противника. Крейбель мог сосчитать все боестолкновения на пальцах одной руки. «Моя война была совсем другая: война ловушек, растяжек. Нужно было всегда смотреть каждый раз, куда ты наступаешь, и нам не в кого было стрелять, после того, как кто из нас подрывался на мине. Но страх перед ловушками, и практически непрерывные потери на них, стали типичными для его службы в провинции Тай Нинь.
Ловушки стали угрозой, с которой Крейбель столкнулся в свой второй день в джунглях. «Мы вышли на «поиск и уничтожение», и вперлись в огромный, утыканный ловушками участок. Здесь не было солдат противника, никто не стрелял. Парень, шедший передо мной, наступил в яму-ловушку, и его нога соскользнула вниз прямо перед кольями. Он не наткнулся на кол, но я увидел эти острые бамбуковые зубья, обмазанные коровьим дерьмом, или чем-то вроде того. В тот же самый момент, трое солдат АРВ подорвались на ловушке, сделанной из 155мм артиллерийского снаряда с белым фосфором. Они просто сгорели заживо! Все трое погибли. Все залегли. Больше никто не мог шагу шагнуть. Потом кто-то сзади нас подорвался на гранате, и его ранило. Весь этот долбанный лес был напичкан ловушками. Я не знал, что мне делать. Все, что я смог, это сесть и перевести винтовку на автоматический огонь и ждать когда кто-то шевельнется в кустах. Я думал нас окружили, и нападут на нас. Ко мне подошел парень и постучал мне по каске: «Смотри внимательно, и если что-то такое увидишь, крикни!». Потом он сказал: «Добро пожаловать на войну!» и ушел. Это было моей первой встречей с противником. Если хотите, можете назвать это заочной встречей. Три человека погибли. Парень, раненый гранатой был в порядке. Попавший в яму с кольями, никак не поранился. Там была еще наклоненная ветка, от которой шел провод к центру ямы с кольями. В яме была огромная бомба. Должно быть от В-52 или типа того. Если она ипанула, то нам всем был бы физдец. Но этот парень не задел ветку. Я не понимаю, почему удача повернулась к нам лицом. Мы проторчали в этом месте два дня. Это была большая удача. Мы научились, как надо держать открытыми глаза, и как замечать такие вещи, которых здесь не должно быть. Рефлексы у нас приобретались быстро.»
Несмотря на интенсивность, неожиданность, частоту боестолкновений, ничто так быстро не вколачивало в мозг осознание серьезности боя, как вид изуродованных или убитых американцев. Вспоминает Пол Боэм: «Увидеть первый убитого своего было ужасным, потому, что это был один из нас. Этот сделал один из этих хороших мальчиков в белых шляпах. Это не было приятным зрелищем. Это могло заставить расплакаться. По крайней мере, я разревелся.»
Передовой наблюдатель Джек Фрейтаг пришел к такому же пониманию, когда стал свидетелем того, как снайпер подстрелил его товарища морпеха во время одной из первых операций.
«Он получил пулю, и я хотел это увидеть. Ты знаешь, что такое любопытство? Потом все начали стрелять, и слышал весь этот грохот в первый раз – это была реальная пальба! Я в первый раз видел раненого человека. Он получил пулю в ногу. Ничего серьезного. Но я хотел увидеть это собственными глазами. До того, как я это увидел сам, такое существовало только в моем воображении. Потом я сказал, теперь я по-настоящему на войне.»
Для Тома Рубидо, медика в 101-й Воздушно-Десантной Дивизии, первый бой стал одним из ключевых моментов его жизни, разрушившим мифы, с которыми он вырос.
«Я услышал, как народ закричал «Контакт, контакт!». Потом сержанты стали отдавать команды, и я услышал, как кто-то зовет санитара. Ну я побежал вперед, схватил этого парня, оттащил его к кусту, и стал обрабатывать его рану. Тут я услышал крик ротного сержанта: «Спрячь свою задницу!». Смотрю я вверх, и вижу, что на кусте, за которым я прячусь, нет листвы! Это невероятно, что меня не зацепило. Думаю, что я был очень занят, пока перевязывал этого парня.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Пн Фев 20, 2012 2:59 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Первый бой (часть 3)

Я перевязал его, и оттащил его назад к КП, и пошел за другим парнем. Я тащил его к КП, у него была прострелена голова. Левой половины черепа у него не было. Он был весь в крови, в серой каше из мозгов. Тогда я понял, что это не похоже на фильмы с Джоном Вейном. Это было по настоящему, и после такого воевать не хотелось. Лил сильный дождь, но у меня во рту все пересохло. Я даже сплюнуть не мог. Я старался вытащить каждого, поставить капельницы, не дать сдохнуть от шока, ну и все такое. После того, как их забрали на медэваке, я сижу, а ко мне подходит ротный сержант, и говорит «Хочешь сигарету?». Я никогда раньше не курил, но потом стал дымить как паровоз. Я помню, что не мог сохранить эту долбанную сигарету сухой, даже если одевал на голову пончо, потому, что я много ревел. Я не шучу, просто плакал.»
Потери среди американцев оказывали на солдат еще и скрытое воздействие. Некоторых охватывало внезапное ощущение уязвимости, других лишал мужества произвольный характер смерти. Однако у других, как, например у Ларри Гейтса, вид погибших американцев вызывал чувство мести и ненависти к врагу. Гейтс вспоминает, что в своем первом бою, вид нескольких убитых солдат противника вызвал у него очень неприятные чувства. «У меня подвело живот, и на глаза навернулись слезы. Но вскоре после этого, погибло несколько наших ребят. Знаешь, что мне сказали мои товарищи? «Ты увидел наших, которым пришел физдец? Ты справишься с этим, Ларри.» И я смог, с Божьей помощью. Потом мы почувствовали желание отомстить, и стали реальными ублюдками, которые хотели причинить много боли косоглазым уипанцам. Ты начинаешь их ненавидеть. Бояться и ненавидеть их одновременно.»
После того, как бой прекращался, ощущение неразберихи проходило, и все могли видеть ужасающую картину его последствий: разбросанного снаряжения и покалеченных людей. Это зрелище доказывало, что недавно произошедшее, было реальностью. Безусловно, смерть является наиболее веским доказательством того, что не существует ничего, что может сделать значимость жизни одного человека, ценнее, чем жизнь другого. Оглядываясь в прошлое, Джефф Юшта высказывает предположение о том, что «в девятнадцать лет ты думаешь, что ничто не может разрушить твое тело. Ну, по крайней мере, так думает большинство мужчин. Я тоже так думал, но той ночью я в первый раз осознал, что пули настоящие. Они причиняют боль и ломают плоть. Я понял, что у меня, как у всех остальных, есть шанс не вернуться домой. Но я не уселся и не стал думать об этом. Это было то, что понял внезапно и четко.»
Несмотря на то, что солдаты осознавали, что похоже они встречаются со смертью, их первое столкновение с этим, происходило как неожиданный шок. Казалось, что смерть крадет жизнь каким-то непостижимым образом. Она делает мертвецов какими-то странными существами, находиться рядом с которыми очень не комфортно. Потом разложение обезображивает трупы. Солдаты первый раз встречали смерть, сохраняя внешнею маску храбрости, но внутри они были лишены мужества.
Вспоминает Том Магеданц: «Когда ты видишь мертвым, того, кто десять минут назад был жив, тебе трудно это осознать. Они теперь лежат такие неподвижные, и начинают походить на пластиковых кукол, ну если только их не слишком повредило пулями. Надо было осмотреть тела, и забрать оружие и документы. Было сначала трудно до них дотронуться – ты как бы боялся их потревожить. Но все стояли вокруг тебя и смотрели, сможешь ли ты справиться с этим делом.»
Иногда, как рассказывает Пол Меринголо, было трудно опознать мертвецов, пока ты не привыкал к их виду. «Как я в первый раз увидел мертвеца? Мы ехали на броне через брошенную деревню. Там раньше был Вьетконг. Тут мы увидели на земле что-то похожее на убитую свинью. По очертаниям этого было точно сказать нельзя, но была видна белая кожа, как у свиньи. После того, как это пришлось внимательно осмотреть, мы поняли, что это часть человеческого тела. Думаю, что это был крестьянин. Позже мы узнали, что когда северные входят в деревню, они часто отрубают головы или похожим образом убивают жителей, чтобы запугать их. Ну, чтобы они не помогали американцам. Хотели, чтобы крестьяне помогали партизанам. Но это было, офуеть как странно, видеть, биляд, кусок плоти, которое когда-то было живым человеком.»
Когда сержант Герри Баркер и его люди впервые столкнулись с результатами войны, которые были выброшены волной предшествующего боя, они были шокированы молодостью и субтильным телосложением своих врагов. Однако, как вспоминает сержант, когда его люди обыскивали убитых партизан, они не обращали внимание на свой собственный юный возраст. «Нам не пришлось здесь пострелять. Кто-то до нас замочил пару сотен ВК в этом районе, но тела их не закопали. Я, в натуре, помню, как пара моих пацанов сказали: «Господи, они же почти дети!». Но ведь и мы были почти детьми! Меня здесь считали стариком. А мне было всего 21. Нам пришлось провести там ночь, и запах трупов добрался до нас. Утром мы снялись и пошли вперед, туда, где нас ждало сражение в долине Ия Дранга.»
Если молодые были шокированы видом мертвецов, их более опытные товарищи, по крайней мере внешне, сохраняли безразличие. Лейтенант Роберт Стинладж из 124-го Батальона Связи 4-й Пехотной Дивизии, провел свои первые две недели, помогая организовывать рождественское шоу Боба Хоупа в Плейку. Однако, 1-го января, выпускник Вест Пойнта был послан на удаленную радиорелейную станцию в джунгли около Контума. Той ночью маленькая база была атакована саперами Вьетконга, которые прорвались через проволочные заграждения, и практически разрушили постройки. На следующее утро Стинладж был шокирован не только кровавым зрелищем последствий боя, но и полным безразличием к этому своих товарищей. С дрожью в голосе Стинладж вспоминает эти события: «Смерть была повсюду. Один вьетконговец был убит выстрелом из М16 прямо в глаз, и это, как пишут в книгах, оторвало у него полголовы. Некоторые американцы бегали вокруг с фотоаппаратами и делали снимки, чтобы потом отослать их домой, как будто они были на пикнике. Зрелище в целом было тошнотворным!»
Первый опыт боя привел Роберта Килинга к такому же выводу, что люди быстро становятся безразличными к смерти, и многие приходят к убеждению, что смерть редко дает время на раздумья.
«На второй день боевого выхода мы попали под огонь. Нас попытались замочить АСВшники, и делали это жестко. Но вот чего я не могу забыть, так это когда мы пошли утром посмотреть, сколько нам удалось замочить косоглазых физдюков, мы никого не нашли. Я имею в виду, что мы знали, что мы завалили кучу этих засранцев, но все, что нам удалось найти, это были обнаженные тела. Ни формы, ни оружия, билиад, ну ни фуя на них не было. Я увидел, что может сделать «полтинник», и я прифуел. Если пуля попадала в плечо, то человек откидывался от шока, потому, что ему на хер отрывало руку. Я просто офизденел, когда капитан приказал одному из танкистов собрать тела и похоронить их. Мы даже о таком и не думали. Танкист оттащил их куда-то, и мы услышали, как танк ревет около дороги. Потом он вернулся. Я увидел у танкиста старый здоровенный лом. Я его спрашиваю: «Чего ты там делал?» А он отвечает: «Да, биляд, ипучий гук! Рука отвалилась и попала в ведущее колесо. Надо было его сраные кости оттуда выбить.» Оказывается, они собрали тела и уложили их рядком на дороге. Потом проехали по ним танком, пару раз развернулись кругом, и так просто вдавили трупы в землю. Я не мог поверить, что кто-то может быть таким безжалостным. Но через некоторое время ты учился этому. Это просто физдец, потому, что тебе реально было это по фую.»
Мрачная притягательность смерти привлекала солдат к первому трупу не только из профессионального интереса. Труп противника является вещественным доказательством военного успеха. Это оказывает еще и деградирующий эффект, так как ломает один из фундаментальных законов, удерживающих человека в рамках цивилизованного состояния. Но, как бы там ни было, убийство является для солдата переходным обрядом, которым отмечен его наиболее значимый опыт в войне. Большинство солдат, однако, пройдя через этот обряд, не ощущали ни удовольствия и чувства победы. Джеймс Стэнтон, через двадцать лет после этого события, по прежнему уверен, что, если бы ему предложили вычеркнуть одно событие из его жизни, выбрал бы тот момент, когда ему пришлось выстрелить в своего первого вражеского солдата. После этого рокового выстрела из своей М16, Стэнтон признается, что два дня чувствовал себя больным.
«Была перестрелка, и он побежал, и побежал прямо на меня. Он был в пяти метрах от меня и бежал со всех ног. Если бы я его не застрелил, он бы прямо столкнулся со мной. Мне пришлось выстрелить. Сразу после этого я проблевался. Одно дело застрелить оленя. Совсем другое дело выстрелить в человека. Я никогда не забуду об этом. Для меня это было как вчера, это то, от чего ты никогда не отделаешься. Есть единственный разумный довод, который хоть как-то может тебя оправдать. Если бы ты его не убил, то чтобы он мог сделать. Я остановил его, и я не знаю, что сделал бы он. Его автомат не был направлен на меня.»
Не каждый, как Джеймс Стэнтон видел разницу между убийством оленя и убийством человека. Пол Боэм утверждает, что он был безразличен к убийству. Подобная вера успокаивает совесть, оно освобождает солдата от чувства вины, и перекладывает ответственность за его действия на вооруженные силы и правительство, которые завербовали его и научили убивать.
Дин Джонсон был удивлен отсутствием у него угрызений совести после его первого меткого выстрела, но Джонсон был бортовым стрелком на вертолете, и никогда не подходил к врагу ближе, чем дальность своего пулемета. Джонсон вспоминает: «Я серьезно думал, что это будет ужасный опыт. Я думал меня будут мучить ночные кошмары. Мы заходили на высадку, тут из канавы в метрах тридцати от нас выскакивает этот косоглазый уипанец (в оригинале – dink). Я, фля, реально расфуячил этого сукиного сына напополам из своего М60. Мы прилетели домой, и я спокойно лег спать. У него был АК47, но я успел его уипать.»
По прошествии некоторого времени солдаты приобретали способность убивать без угрызений совести, но для новичков требовалось некоторое осознание этого события. На своей первой операции в дельте Меконга, пулеметчик Терри Топл и его группа устроили засаду, в которую попал сампан с тремя вьетнамцами. «Я чего-то замялся. Я сказал: «Господи, я не знаю что делать!». Я выстрелил в лодку. Они ответили нам шестью выстрелами. Мужик, я просто зафуярил по лодке тысячу патронов. Просто фуярил в лодку. Я думаю, что это было какое-то чудо: в лодке сидели двое вьетконговцев и один деревенский парнишка. Они взяли его в заложники. Не знаю как, но на нем не было не единой царапины. Он просто громко кричал, а я был прямо напротив него. Я думал застрелить его, но тут, что-то во мне сказало: «Тут что-то не так.» Двое других, ну двое ВК были мертвы. Потом наш Кит Карсон нам сказал, что парню было четырнадцать лет, и партизаны захватили его в деревни, когда из неё уходили. Я признаюсь, что был испуган, что просто остолбенел. Я не мог этого сделать, но сделал. Я это сделал. Господи, ты знаешь, они же были готовы отобрать у меня пулемет. Я стоял столбом. Я просто не мог. Они поняли это. Мы с ними потом об этом говорили. Так должно было быть. Это то, что мы должны сказать: просто должно было быть.»
Сержант Стив Фредерик также замешкался перед тем, как первый раз выстрелить в замеченного им врага. Его причина достаточно интересна: «В Наме я был около десяти дней. Противника было трудно увидеть. Они стреляли в нас, но мы никогда их не видели. Я увидел двоих, бежавших через поле, но провафлил их, потому, что был салагой. Но я был еще и сержантом. Двое из моего отделения были готовы их замочить. Но, срань Господня! Я не привык видеть как убивают людей. Двое моих держат автоматы наизготовку, а я им и говорю: «Не стреляйте. Я хочу на них посмотреть.» И, Господи! Я сотрю на них и вижу, что они одеты в черные пижамы и у них АК47. А один тащит РПГ. Бидиад, это же гуки! Долбанные гуки! К сожалению, мы начали стрелять слишком поздно, и оба гука съипались. Это было странно. Это было в первый раз, когда я увидел их, бегущих через поле, и мы смотрели на них через живую изгородь. Они не могли видеть нас. Это было очень странное ощущение.»
Однако, в тот же день, но позже, сержант Фредерик нажал на курок. «Взводный сержант говорит мне: «Бери своё отделение и физдуй на разведку. Пройдешь метров 400 вперед, и давай обратно.» В этом месте было много ВК, ну я беру своё отделение и мы пошли. Это был один из самых страшных моментов во Вьетнаме. У меня один человек идет пойнтменом, а я прямо за ним. Идем мы прямо по джунглям, дошли до края дороги, тут пойнтмен присел, а нам дал знак залечь. Я на коленях подобрался к нему. И вижу двух ВК, идущих прямо по этой дороге. На дороге был правый поворот, и мы оказались в метрах десяти от них. Они не могли нас видеть. Я говорю пойнтмену: «Давай бери правого, а я левого.» Сидим, ждем. Ипаать! Гуки почти в двух метрах от нас. Я выстрелил и попал гуку прямо в лоб! Пойнтмен отлил очередь, но промахнулся. Он не попал во второго гука. То бросился бежать по дороге, я пытался попасть в него, но промазал. Этот сученыш съипался. Но другой был мертвее мертвого. И…., знаешь, трудно это объяснить. Мы вышли на дорогу, мы были реально напуганы. Я собрал всех своих и расставил их по периметру. Надо было занять круговую оборону, так как каждый раз, когда мы кого-то убивали, был строгий приказ, что его надо было обыскать и забрать все, что у него было. Пока пацаны сидели в охранении, мы обыскали гука. Нашли у него до фуя бабла. Пойнтмену я разрешил взять часы. У этого мертвого гука были отличные «Сейко». Я вообще-то не должен говорить такое, но это были наши трофеи. Что было, то было. Я забрал у него около восьмидесяти долларов. Мертвый вообще-то выглядел неплохо, но под ним была большая лужа крови. Во лбу маленькая дырка, но когда я его перевернул – бляяяя – затылка у не было. Просто оторвало затылок к ипеням собачьим. Один выстрел из М16. Акуеть! Когда я перевернул этого парня, я проблевался. Потом чувствовал себя сильно херово.»
Гранатометчик Джон Нийли также понял, что ничто в его предыдущей жизни не подготовило его к убийству, а еще, что он даже не предполагал, какой след это навсегда оставит в его душе.
«Вьетгонковцы напали на небольшой базовый лагерь, и нас вызвали на подмогу. Мы сели на броню и поехали туда. Гуки смылись, как только мы туда прибыли. Комвзвода приказал нам слезть с БТРов и прочесать джунгли. Первое, что он нам сказал, что там не должно быть гражданских. Все, кого мы там обнаружим, там не должно быть. Если это шевелится, это надо убить.
«Ну вот, идем мы по джунглям. Я иду шагов пятнадцать – двадцать позади нашего командира отделения. Вдруг вижу из-за дерева появляется какой-то чувак и наводит свой автомат на моего сержанта. Я думаю, у меня сработал инстинкт. Я остановился и выстрелил первым. У меня был гранатомет, и я, блин, попал прямо в грудь этого чувака. От него мало, что осталось. Все, физдец! Это было в первый раз, как я убил человека. Несмотря на то, что мы продолжили прочесывать джунгли, у меня появилось чувство, что мне не надо было так делать. Когда мы с сержантом проходили мимо мертвого гука, я посмотрел на него, и меня вывернуло наизнанку.
Когда я был мальчишкой, мне приходилось драться на улице, несколько раз я получал физдюлей, но и самому мне не раз удавалось хорошо отмудохать противника. Но это как-то меня никогда не беспокоило. Но по настоящему убить человека – это реально меня придавило, и мне понадобилось несколько дней, чтобы оклематься. Конечно, некоторые парни поуссывались надо мной, за то, что я приболел, но, я думаю, они так дразнили новичков.»
Не зависимо от того, насколько была эффективна подготовка, солдаты и морпехи были редко подготовлены к таким особенностям боя, как шум, неразбериха, хаос, паника, смерть или страх. Мужчины сражались и умирали. Они получали тяжелые ранения. Они страдали от малярии, лишаев и жары. И это изматывало их. Газета Stars and Stripes не писала об этом, они приводили только цифры потерь противника. Во Вьетнаме не было признаков того, как население приветствует своих освободителей. Не было радостных толп с флагами вдоль дорог, на картах не было линий фронта и стрел наступления, иллюстрирующих откат коммунизма. Вместо линии фронта были джунгли и поселки. В деревнях крестьяне испытывали давление с обеих сторон, и, казалось, что они просто терпят присутствие солдат. Живя и действуя каждый день в этом вакууме, пехотинцы ощущали очень незначительное чувство успеха, которое было нечем измерить. Не было дороги, которая вела на Ханой, просто на один день дембель становился ближе.
Удивительно, но люди начинали приспосабливаться. Пол Меринголо был поражен своей способностью к адаптации. «Я всегда волновался, что что-то должно случиться. Но я не мог все время существовать с этим чувством. Во мне произошли какие-то перемены, и я смог жить с чувством страха. Он не ушел насовсем, но он уже не был таким всепоглощающим, как в первые дни. Я приспособился к реальности, в которой были трупы, засады или мины-ловушки.»
Солдаты придумали множество способом выдерживать стресс войны, и, вместе с этим, тускнела их новизна. С каждой неделей их знания и боевая ценность нарастали.
Убийство является назначением воинской единицы, и солдаты выполняли его в меру своих способностей. Это становилось легче выполнять по мере того, как люди теряли свою чувствительность, но им приходилось отдавать частицу себя, чтобы это делать. Тот факт, что солдаты и морпехи становились бесчувственными по отношению к убийству, не означал, что они теряли сострадание и мораль. Это был просто способ, которым солдат убеждал себя в необходимости выполнять свою работу, сохраняя при этом здравость рассудка, насколько это было возможно. Они с трудом замечали перемены в себе, но время от времени, они убеждались в том, что они уже не такие как были раньше, и то, что казалось абсолютно непостижимым, становилось сейчас общепринятым.
Стив Фредерик почувствовал перемену в себе, когда однажды днем, спокойно ел свой паек рядом с трупом противника. Джефф Юшта ощутил это, когда помог погрузить раненого морпеха в вертолет. «Я понял, что это мог бы быть я. Но в тоже время внутренний голос мне сказал: «Слушай, это был он, а не ты.» Это был один из шагов в огрублении наших душ. И ты чувствуешь небольшую потерю. Оглядываясь назад, я понимаю, что с каждым таким случаем я терял частичку человечности.»
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Вт Апр 03, 2012 5:11 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Ну наконец я доверевел очередную главу.

Продираясь сквозь кусты (Humping the bush) Часть 1

5-е декабря, 1967 г.
Дорогие Мама и Папа!
Очень был рад, получив вчера ваше письмо. Конечно, мне хотелось бы иметь больше времени, чтобы писать, но за последнее время они нас здорово встряхнули. Готов отдать штуку баксов, чтобы хотя бы одну ночь спокойно поспать. Мы много ходим и ищем Вьетконг. Но пока, это они находят нас первыми. Мы попали под огонь снайпера, когда возвращались вчера на базу. Поэтому всю ночь мы охотились за ним в окрестных горах. Вернулись на базу около двух часов ночи. В семь утра мы опять вышли на поиски.
С тех пор, как я сюда приехал, я еще ни разу не был в военторге (Примечание переводчика: в оригинале PX), поэтому у меня закончились многие вещи. Во-первых, мне нужны носки. Последняя пара износилась, и мои ноги в плохом состоянии. Когда вы получите мой следующий денежный перевод, возьмите оттуда немного и пошлите мне несколько пар носок. В моей ручке закончились чернила, надо купить несколько ручек. Нам не перечислили денежное довольствие за этот месяц. Выплату задержали уже на два дня. Такой бардак здесь во всем.
Скажите всем, что я очень благодарен, если они мне будут писать. Буду рад им ответить, когда будет время. Вы не поверите, насколько письма помогают, тем, кто здесь служит. На самом деле, единственное, чего солдат ждет, так это почту. Я знаю, что пишу пессимистично, но за последний месяц не могу вспомнить ничего хорошего. Заканчиваю, потому, что мы опять должны продолжить патрулирование. Мы остановились пожрать, и пишу это письмо, сидя на краю канавы на рисовом поле.
Ваш сын, Леонард
Вьетнам это прекрасная страна, но Вьетнам доказал, что он невосприимчив к американским технологиям. Кроме того, Вьетнам оказался экспертом в ослаблении выносливости американских солдат. За сто лет до войны, описание климата и местности дал Амброз Бирс (Примечание переводчика: Амброз Бирс – американский писатель и путешественник): «Нет страны более дикой и труднопроходимой, но люди будут в ней воевать.» Реальность, типичная для пребывания солдата во Вьетнаме, заключалась не в интенсивных боевых столкновениях с врагом, а в ежедневных трудностях, утомительной работе и раздражении от жизни и преодоления её тягот в этом суровом и враждебном окружении.
Солдатское бытие подразумевает жизнь в грязи, питание невкусной пищей, укусы пиявок и москитов, короткий сон, ощущение минимального результата, несмотря на усилия, которые истощают остатки физических и эмоциональных сил каждого человека.
Ларри Гейтс, когда служил во Вьетнаме, прочитал описание пехотинца Второй Мировой Войны, опубликованное в газете Pacific Stars and Stripes. Этот рассказ полностью соответствовал ощущениям Ларри, которые он не мог выразить своими словами.
«Постоянные удушливые облака пыли. Твердая, как гранит земля. Боль в желудке от наспех приготовленной еды. Жара и мухи, грязное тело, непрерывный рев моторов. Постоянное движение и необходимость каждый раз обустраиваться на новом месте. Идти, идти, идти. День и ночь. В конечном счете, все это создаёт эмоциональную материю тоскливой и мертвой расцветки. Вчера это завтра, один оперативный сектор похож на другой, и, Господи, как же я устал! Они были и остаются линейной пехотой.»
Несмотря на то, что его собственное описание ситуации было менее красноречиво, сержант Майкл Джексон так рассказывает о своём опыте: «Жить в полевых условиях, спать на земле, копать себе сортир с помощью саперной лопатки и таскать на своем горбе все имущество, это те реалии жизни, которые нигде не афишируются. Потому, что они скучны и утомительны. Но это, как ничто другое, останется со мной. Бой длиться несколько минут. Остальное время ты живешь, как животное в ужасающих условиях.
Жизнь в пехотной роте нельзя назвать ни гламурной, ни великолепной. И, уж конечно, в ней нет романтики. Каждый день похож на предыдущий, отличаются они только тем, что в один было больше усилий и страха или грязи и усталости чем в предыдущий. Для стрелковой роты в поле, многие дни начинались еще до рассвета, когда на периметр возвращались солдаты с постов подслушивания и из засад. Тех, кто не был в карауле, будили, и всех выстраивали на перекличку. В большинстве рот, засадные группы возвращались с рассветом, чтобы уменьшить возможность происшествий при подходе к периметру. Вспоминает сержант Герри Баркер «Потом все приводились в боевую готовность (Примечание переводчика: в оригинале stand to – приведение личного состава в полную боевую готовность к отражению атаки. Термин вошел в военный лексикон с Первой Мировой Войны, когда на рассвета и перед закатом, все солдаты на полчаса –час занимали стрелковые ячейки с заряженным оружием и примкнутыми штыками. Так как противник предпринимал атаки именно в это время суток, это делалось для наиболее эффективного отражения нападения), все были настороже. В основном караулы несли всю ночь, один человек спит, другой дежурит. В засадных группах приходилось не спать всю ночь. После боевой готовности, солдатам разрешалось поесть, проверить оружие и, если нужно, почистить его. Обычно командиры получали приказы ночью, чаще всего это было распоряжение выдвинуться в новое место. Потом начинали собираться повзводно.»
Сон в поле обычно прерывался несколькими часами караула. Остальную часть ночи солдаты проводили на земле, завернувшись в пончо, или в подстежку для пончо. Вечера были влажными, сырыми или дождливыми, в зависимость от времени года. И, не зависимо от времени года или рельефа местности, солдат одолевали стаи комаров.
Стивен Фредерик вспоминает как однажды «я пытался заснуть на кромке рисового поля, комары меня так достали, что я, в конце концов, залез в воду. Только лицо оставил торчать. Надел противогаз, и так провел ночь. Я не мог этого терпеть. Мы выливали на себя репеллент, и становилось полегче. Часа на три-четыре. Потом он выветривался. Иопана шрака! Ты просыпался и твоё лицо было все покрыто комарами.»
Солдатам редко удавалось выспаться. Болели сведенные мышцы и суставы. Джерри Северсон часто понимал, что не сможет заснуть. «Ты проваливался в дрему, и тут раздавался какой-то шорох. Ты снова просыпался и думал, что эти сукины дети снова подбираются к тебе.»
Сержант Стив Фредерик считал отсутствие сна практически непереносимым. «Все время я чувствовал усталость. Мне ни разу во Вьетнаме не удалось нормально поспать. Я к этому был не подготовлен. В первые 3 -4 месяца я мог уснуть, прислонившись к дереву. Я был на ногах 19 – 21 час в сутки. В первые три месяца я спал в среднем 3-4 часа в сутки. Это было ужасно. Ты не мог быть эффективным бойцом, когда ты был в сознании только наполовину.»
Сержант Баркер убежден, что недостаток сна был единственной вещью, которая сохраняла пехотинцев в здравом уме в бою. Он объясняет это просто: «Они просто так были зайопаны, что им было все по херу.»
Недостаток сна снижал физические способности солдат, и приводил к снижению координации, выносливости и умственных способностей. Усталость снижала уровень концентрации и притупляла бдительность. Она приводила к перепадам настроения: к злобе, эйфории или к подавленности. Но, что хуже всего, недостаток сна был просто опасен.
Из воспоминаний Вернона Джаника: «День, казалось, длился неделю. Тебе приходилось идти целый день, и спать часть ночи. Ты был измотан. Ты был удивлен, что весь день ты таскался с рюкзаком по горам и немного ел. Потом, если в ячейке ты был вдвоем, то тебе приходилось два часа спать, а два часа быть в карауле. И так всю ночь. То есть, ты спал только полночи. Прямо с утра снова приходилось брать рюкзак и тащиться в джунгли. Каждую ночь одно и то же. Много раз каждый просто задремывал. С этим никак нельзя было справиться. Ты мог делать все, что угодно, но тебе приходилось с этим смириться. Через какое-то время дремота снова охватывала тебя. Ты устал. Я не знаю, как мы, билиат, делали это, кроме того, что мы были должны это делать!»
Четыре часа сна ночью были средней нормой для ветеранов боевых действий во Вьетнаме. Столько же спали и те, кто воевал во Второй Мировой. Общее чувство истощения было характерным состоянием для солдат во Вьетнаме, его не показывают в фильмах про войну, но оно прочно врезается в память любого пехотинца.
Пехотинец может каждый день пожертвовать своей жизнью, и её защита зависит от его рассудка и осторожности. Возможное присутствие противника диктует солдату необходимость оставаться бдительным и осторожным как можно дольше, но длительное нахождение в подобных условиях порождает состояния, в котором солдат оказывается практически нефункциональным.
Состояние крайнего истощения, характерное для солдат во Вьетнаме, лучше всего отражается в событиях, которые даже сами пехотинцы считают удивительными. Из воспоминаний Терри Топла: «Мы были на боевых в Дельте Меконга. Там, билиад, одни болота. Мы так устали, что устроились прямо в канаве. Так вот, лежим мы в ней, а тут стала прибывать вода. Богом клянусь, я проснулся, и вода доходила мне до шеи. Я лежал на земле, каска на затылке, и вода прибывает. Мы все лежали в воде.»
Тем не менее, солдаты постепенно привыкали к этим условиям. Через несколько месяцев, биологические часы Рона Флеша сами собой встали на режим «два часа спим, два часа бдим», что он стал просыпаться почти автоматически. Организм человека обладает удивительной адаптивностью.
Дни во Вьетнаме всегда казались бесконечно долгими, но каждый из них был разный. Вспоминает Том Шульц: «Ты не думал о том, как долго будет длиться этот день, потому, что ты всегда был чем-то занят. Наша рота поднималась в 6.30 утра, завтракала и собирала вещи. Все толпой начинали готовить себе кофе.» Но все действия были наполнены унылостью, и приготовление завтрака не было исключением.
Завтрак всегда представлял собой удивительную проблему. Был только один вариант завтрака среди дюжины видов пайков. Солдатский проницательный вкус ставил омлет с ветчиной гораздо выше, чем лимская фасоль с ветчиной – мерзость с таким запахом, что это блюдо заслужило прозвище «срань свиная». (Примечание переводчика: в оригинале “ham and motherfuckers”) Однако, Виллиам Харкен считал завтрак менее привлекательным, чем фасоль с ветчиной. Яйца в банке имели серо-зеленый цвет и были закручены в спиральки, что не делало их более аппетитными. Дональд Путнам говорит, что мог это есть, если только хорошенько полить соусом Табаско. Пол Герритс, санитар, не ел яйца, потому, что они напоминали ему мозги.
Приготовление завтрака было докучливым делом. Большинство солдат предпочитали легкий перекус. Ларри Гейтс обычно начинал своё утро с растворимого кофе или какао из пакета, входящего в сухой паек. Некоторые солдаты делали смесь из этих двух напитков, это называлось мокко. Если Гейтсу везло обнаружить в пайке бисквит, то он съедал его. Бисквит был ценностью в джунглях. Он становился настоящим деликатесом, когда к нему добавляли персики и сухие сливки.
В некоторых подразделениях в утреннюю рутину периодически вносили разнообразие, устраивая ритуал, называемый «дикая минута» (Примечание переводчика: в оригинале “mad minute”), во время которой каждый солдат вел огонь из своего оружия по сектору перед ночным оборонительным периметром роты. Целью этого необычного упражнения являлось предотвращение возможной атаки противника, но в ряде случаев, как считает Герри Баркер, это был расход боеприпасов, которые могли испортиться в тропическом климате. (Примечание переводчика: От себя добавлю, что, мне кажется, это была еще и проверка оружия. Если оружие заклинит во время “mad minute”, то его можно перебрать и почистить в безопасных условиях периметра перед выходом на патруль)
Такая демонстрация огневой мощи была впечатляющей. Это было хорошо для поддержания боевого духа солдат, это добавляло им уверенности, потому, что они жили с чувством, что за ними наблюдаю, или, даже враг уже не подобрался к периметру. «Дикие минуты» устраивались на рассвете или еще в утренних сумерках. Обычно они проходили без происшествий. В редких случаях стрельбой удавалось сбить с дерева снайперов или спровоцировать атаку. Чаще всего это сбивало только листву с деревьев.
В нескольких трагических случаях, однако, жертвами оказывались не листья, и не противник. Майкл Джексон с горечью вспоминает, как после одной их таких минут, когда «все прекратили огонь, кто услышал крик «Атака! Атака!». Настоящий крик души, крик, от которого кровь в жилах застыла. «Атака! Господи, Атака!». Капитан Северсен заорал: «Прекратить огонь! Спокойно! Я думаю, мы зацепили кого-то из наших!». В это утро у нас погибло два человека. Одному попали прямо в голову. Это произошло потому, что им никто не сказал, что сейчас будет “mad minute”.
После того, как оканчивался завтрак, сырые подстежки под пончо, которые служили постелями, запихивались в рюкзаки, где они никогда не просыхали, вместе с запасной одеждой, которая тоже была влажной и заплесневелой. Существовала процедура натягивания старых влажных носок, после попытки хотя бы немного просушить ноги. Опыт, который делал сухие носки роскошью в пехоте. Но во Вьетнаме, сухие носки становились сырыми через три секунды.
Груз, который солдату приходилось на себе тащить, зависел, как от его собственного выбора, так и от военных стандартов. В 1965 и 1966 годах снаряжение, как и тактика, были взяты из существующих запасов. Ничего не было специально изготовлено для Вьетнама и его уникальных условий. Но, на протяжении войны, снаряжение претерпело эволюционные изменения. В ранние годы, однако, как вспоминает Герри Баркер, снаряжение иногда становилось обузой:
«Старая форма становилась блестящей и ослепительно зеленой, после неоднократного накрахмаливания. В джунглях это совсем не служило камуфляжем. Это было неплохо в высокой зеленой траве. Но этот цвет надо было как-то приглушить. Мы по-прежнему носили ранец-трехдневник. Никогда потом, когда я служил в 1-й Кавалерийской Дивизии, я не видел, чтобы их использовали. Ботинки разваливались на нас. Особенно старые десантные Коркораны, в которых мы все прибыли во Вьетнам. До войны солдаты тратили много собственных денег на поддержание формы в должном состоянии, потому, что за это поощряли. Вот так можно было получить повышение. Ну типа «Вестового полковника». (Примечание переводчика: в оригинале “Colonel’s Orderly” – американский фильм 1914 года. По-видимому, тут проводиться аналогия с подтянутым героем фильма). В десантных частях, большая часть от 145 долларов рядового или 209 долларов сержанта, включая прыжковые, тратилось на форму. Но это была совершенно неподходящая для Нама одежда. Ботинки разваливались за 2-3 недели. Плотная форма разъедалась потом, и рвалась о кусты. Даже в сухое время года ты был весь мокрый. Во время дождей, ты был просто как в душе. Ты всегда был мокрый, а в пехотной роте еще и грязный.»
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Вт Апр 03, 2012 5:12 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Humping the bush Часть 2


Количество снаряжения, которое приходилось таскать пехотинцу во Вьетнаме было, литературно выражаясь, ошеломляющим. Каждое подразделение на собственном опыте определяло, что им нужно, а что – нет. Из воспоминаний Вернона Джаника:
«Мы не были уверены, что будем таскать все, что нам приходилось. Мы думали, что мы много таскаем в Штатах, а там был только минимальный набор. Мы не могли поверить, что нам придется все это повесить на себя. Как я сказал, приходилось тащить около 43 килограмм: пончо, подстежка под пончо, 3-4 фляги, саперка, аптечка, магазины, дополнительные ножи и оружие. Ты мог брать все, что захочешь. Гранаты, дымовые гранаты. Нереальное количество патронов. Сначала я был гранатометчик, и мне приходилось носить М79. Самое меньшее, мне нужно было брать 35 выстрелов, а это занимало до фуя лишнего веса и места. Пайки. Нам выдавали пайки на пять – семь дней. По три приема пищи в день. Это 15 – 20 коробок за раз. У нас просто не было места, чтобы все это положить. Тогда мы оставляли то, что мы думали, мы съедим до ближайшей заброски, а остальное выбрасывали. Если у тебя кончалась еда, ну, тогда если у твоих товарищей что-то оставалось, то они делились с тобой. Если нет…. сидели до заброски без жратвы. С водой это были постоянные проблемы. Для одежды совсем не было места. У нас были запасные носки, но все остальное место было занято едой, водой и патронами. Парни брали с собой фотоаппараты и прочую такую же хрень, но мы пересекали так много рек и ручьев, что это все насквозь промокало. Были такие места, где воды было по шею. Рюкзаки были полны воды. Это могло испортить все, что угодно. Ничего нельзя было сохранить сухим.»
Но люди быстро мудрели. Ненужное снаряжение оставляли на базе. Когда Джон Меррелл прибыл в 4-ю Пехотную Дивизию, ему выдали кучу снаряжения, которое никогда не покидало склада. Меррелл вспоминает: «Каптер был прав. Большинство из этого нам было не нужно. Мне были нужны подстежка по пончо, рюкзак, фляги. Мне не хватало фляг. Сначала у меня было только две штуки. Подсумки. Да, я их использовал. И одежда, которая была на мне. И всё. Это было всё, что мне было нужно. Это было всё, что я понял, что мне нужно. Я не жалел об остальном, потому, что мне приходилось самому переть моё имущество, вот я и не хотел чего-то ещё.»
Прибыв в июне 1967 году в Да Нанг, Винс Олсен получил обычный набор морпеха: «Снарягу 782» (ранец, ремень, суспендеры, пончо, подсумки, фляги в чехлах, аптечку, лопатку в чехле, ремни для переноски и т.д.), противогаз, бронежилет, каску, палатку, колышки к палатке и т.д. Он оставил все это в ротной каптерке, кроме пончо, бронежилета, каски, фляг и лопатки. Облегченные ботинки для джунглей (джанглы) не входили в комплект обмундирования, выданного Олсену. Джанглы имели отверстия сбоку для вытекания воды, нейлоновый верх, металлическую пластинку в подошве, предохранявшую от острых шипов. Эта обувь была комфортабельнее при ношении, но её пока не выдавали морпехам. Хотя в тот же месяц, в своей рекламной кампании фирма Goodyear Chemicals Company напечатала в журналах, что «эти ботинки с особым составом подметки на 300 процентов лучше старой обуви для Вьетнама».
Если какое-то снаряжение не подходило для условий вьетнамского климата и рельефа, то остальное стандартное имущество также не годилось для особенностей противопартизанской войны. На протяжении войны солдаты забраковывали снаряжение, начиная с базук, и заканчивая полевыми телефонными коммутаторами и палатками. Свою мудрость они передавали тем, кто шел за ними.
Справедливости ради, надо отметить, что замена существующему снаряжению появилась вместе с первыми прибывающими во Вьетнам подразделениями. 1-я Кавалерийская Дивизия убывала из Форт Беннинга имея форму, майки, нижнее бельё и полотенца приглушенного цвета. Чехлы для фляг, из которых выдирали подкладку, становились подсумками для магазинов или гранат. Запасные носки набивались банками из пайков, и прикреплялись на ремень, или связывались парами и вешались на шею или ранец. В начале войны было несколько типов армейских ранцев, и каждый старался заполучить ранец с прорезиненным рукавом из-за большей вместительности. Позже, в 1967 году Квартирмейстерская служба начала выдавать солдатам новый рюкзак с внешней алюминиевой рамой, гораздо лучший, чем прежнее снаряжение. Ранцы морпехов никогда не улучшались, и не вызывали восторженных отзывов их обладателей. Джонни Кларк считал, что ранец Морской Пехоты был «конченным говном», это мнение привело к тому, что многие морпехи меняли свои ранцы на рюкзаки АСВ, сшитые из мягкого брезента. «Ранцы Морской Пехоты были маленькими и неудобными в ношении, - объясняет Том Магеданц – У АСВ были большие рюкзаки с широкими лямками, которые не впивались в плечи. Кроме того, снаружи было три кармана, в которые можно было удобно разложить вещи. В убийстве гука была одна хорошая штука: ты мог взять его рюкзак. Это работало намного лучше.»
Возможно, что одинаковую важность имел и тот факт, что новый владелец рюкзака был занят в джунглях серьезным делом. Щепетильные солдаты считали использование снятого с убитых снаряжения чем-то омерзительным, но большинство признавало пользу такой практики. Гамаки АСВ, ремни, оружие, и даже их маленькие пайки консервированной макрели в томатном соусе, все это никогда не оставлялось при обыске убитых.
Американская форма часто приходила в негодность в джунглях, поэтому, особенно на ранних этапах войны до появления одежды из устойчивой на раздирание ткани (рип-стоп), были нередки случаи использования брюк, снятых с убитых солдат АСВ. Но когда новое снаряжение прибывало, его в первую очередь обычно получали те, кому оно было нужно в последнюю очередь. Герри Баркер впервые увидел форму и ботинки для джунглей на сержанте по снабжению. Баркер вспоминает: «Он прибыл в поле в новой форме, а мы наша форма порвалась к ипеням собачьим, наши жопы торчали из лохмотьев, а ботинки были перевязаны телефонным кабелем.»
Если и был предметы, которые были в постоянном дефиците во время Войны во Вьетнаме, то это была одежда и обувь. Был постоянный недостаток «джанглов». Вспоминает Джон Нийли: «Пацаны возвращались из джунглей с гниющими ранами на ногах, и ты делал все возможное, чтобы сохранить ноги сухими. Но каждый раз, когда мы возвращались на базу, и пытались получить новую пару «джанглов», сделать это было невозможно.»
Том Магеданц точно также описывает дефицит обмундирования у морпехов: «Обуви всегда не хватало, и у многих из дыр в ботинках торчали пальцы. Но мы этим гордились, потому, что всегда говорили, что армейцам все достаётся легче, чем нам.»
Полевая форма тоже была в плачевном состоянии. В джунглях одежда постоянно была влажной, непрерывное хождение через заросли рвало её, сокращая срок службы прочного материала. Вспоминает Винс Олсон: «Форма практически полностью рвалась. Мы получали новую форму, а через 2 -3 недели она превращалась в драные лохмотья. Никого не волновало в чем ты ходишь в джунглях. По любому, новую форму тебе выдавали только при возвращении в тыл.» Брюки рвались обычно на коленках, около карманов или в промежности, последнее создавало необычную проблему. Так как большинство солдат не носили трусов, чтобы избежать «жопной гнили» - воспаления кожи между ягодицами и в промежности, (Примечание переводчика: в оригинале “crotch rot”) результатом драных брюк и отсутствия трусов, было голожопство, как метко заметил Том Магеданц.
Пилот вертолета Дэвид Хэнсен часто видел американские войска, которые неделями, а то и месяцами торчали в джунглях. Вот как он описывает одно такое подразделение, которое он увидел, когда выполнял задачу по снабжению: «Мы должны были доставить пайки парням, которые стояли в сильно холмистой местности. Было довольно прохладно. Зависли на деревьями и стали медленно снижаться. Они спустились с холма в ущелье, где тек ручей. Висим над землей и выкидываем в сетках вниз продовольствие. Я смотрю на этих парней. У некоторых на брюках нет штанин. Они были все оборваны. Рукава разодраны или оторваны, а на улице, не май месяц – градусов десять и идет дождь. Я бы на год свалился с воспалением легких, а они там так жили. Я очень уважаю их за то, что они терпели все это дерьмо!»
Кроме обуви и одежды, некоторые другие предметы американского снаряжения оставались в дефиците во Вьетнаме. На ранних этапах войны очень редко встречались бандольеры для патронов. Герри Баркер вспоминает, что солдаты очень их ценили. Позднее проблема была решена, когда боеприпасы к М16 стали поставляться уже упакованными в бандольеры из ткани, в каждой по семь отсеков под магазины. Фляги тоже были предметом роскоши. В целом, всё полезное снаряжение было в дефиците, и новое снаряжение в первую очередь появлялось в тыловых районах. И только потом, эти вещи, например, более практичная двухквартовая фляга, появлялись в поле.
Ценные вещи, типа фляг, передавались друзьям, когда старики уходили на дембель, или, если человек получал ранение и был эвакуирован с поля боя. Джон Меррелл к концу своего срока собрал шесть фляг. Он рассказывает: «Нам сначала выдавали одноквартовые фляги, а получить двухквартовую было большой удачей. Когда народ попадал в тыл, они пытались выпросить одну такую у сержанта по снабжению. В конце концов они попадали к нам. Никто никогда не приходил к нам и говорил: эй, все, идите сюда и берите по одной.»
Солдатам приходилось выбирать между тем, что они чувствовали, что им нужно взять с собой, и тем, что они могли достать. Передовые дозорные, такие как Джерри Джонсон, обычно много не несли. Джонсон нес минную сумку с 20 магазинами для М16, и разгрузочную систему, состоящую из широких суспендеров, прикрепленных к пистолетному ремню. Он обменял две своих одноквартовых фляги на резиновые фляги большего объема. Прокладывать путь было тяжелым делом, и много воды было далеко не лишним. Сзади на разгрузке висела противопехотная мина Клеймора, вокруг груди он обмотал подстежку для пончо, которую использовал для сна. На шее у него висело полотенце, в которое он ночью заворачивал сумку с магазинами, и она становилась подушкой. Еда, и его М16 завершали его боевую экипировку. (Примечание переводчика: Джонсон служил в 2/28 1st Infantry Division с ноября-68 по ноябрь-69. Из предыдущего абзаца не могу понять: 1) куда он крепил резиновые фляги? 2) Зачем пойнтмену мина Клеймора? 3) Если на вьетнамской жаре обмотать грудь синтетической подстежкой под пончо, то вообще от жары акуеешь 4) Куда он клал еду? Как минимум 10 банок. 5) Как можно было без пончо? Если у него не было лайтвейта или хотя бы трехдневника, то он это все должен был повесить на себя. Очень странный вид для пойнтмена.)
Вот как описывает свой груз Том Шульц, стрелок из 1-й Кавалерийской Дивизии: «На себе форма, ботинки, одна пара носок, вторая пара носок в рюкзаке. Каска, ремень, на котором висели фляги с водой. У нас были обычные фляги и двухквартовые пузыри, чтобы взять больше воды. Я нес рюкзак с пайками. Пончо и подстежка. Складная лопатка. Гранаты. У тебя в рюкзаке могло быть 3-5 фунтов (1-2 кг) взрывчатки С-4. Маленький мешочек с твоими личными вещами: карандаши и бумага в пластиковом пакете, репеллент, оружейное масло. Патроны. Мы никогда не носили противогазы или мачете, и мы ходили относительно налегке.»
Подразделения, такие как 2-й Батальон 28-го Пехотного Полка 1-й Пехотной Дивизии, в котором служил Джерри Джонсон, часто выходили на короткие патрули с удаленных баз огневой поддержки. Эти патрули продолжались несколько дней и требовали меньше снаряжения. Другие маневровые части, как у Тома Шульца, могли действовать в любом месте от недели до девяноста дней в джунглях без возвращения на базу. Эти подразделения снабжались вертолетами прямо в поле каждые 3-4 дня, если вертушкам снабжения удавалось найти место посадки.
Взводное имущество делилось между солдатами, и им приходилось нести выстрелы к миномету, пулеметные ленты, мины Клеймора и приборы ночного видения. Им также приходилось таскать на своем горбу множество личного снаряжения, которое отражало индивидуальность его владельца. Металлические патронные ящики были удобным хранилищем личных вещей. Несмотря на то, что ящики были тяжелыми, они не пропускали воду, и, их можно было положить на дно рюкзака, они образовывали плоскую поверхность, и рюкзак мог сам стоять. Пол Герритс в таком ящике носил фотоаппарат Кодак, блокнот, зажигалку Zippo и охотничий нож. Там же он носил револьвер 0.38 калибра, купленный у вертолетчика. Новички часто брали с собой фотоаппараты, а вот ветераны редко вешали этот груз на себя. Они уже видели достаточно, чтобы это запомнить, и фотоаппарат часто портился в сыром климате. Ларри Гейтс носил расческу и немного французской горчицы. Том Шульц вспоминает, что некоторые в его взводе носили с собой картинки настоящей еды: стеков и гамбургеров. У Леонарда Датчера с собой были оружейное масло и сувенирные открытки с видом гигантских початков кукурузы, размером с ствол дерева, распиленных ручной бензопилой. На них было написано: «Выращено Леном Датчером из Мелроуза, штат Висконсин». Он раздавал открытки друзьям или писал на них письма и отправлял домой.
Джеф Юшта имел при себе пустой бумажник. В пластиковых Zip-Loc пакетах у него лежал роман Джеймса Мичинера. Стив Фредерик читал стихи Роберта Сервиса во время привалов и ожидания вертолета. Все носили письма, если они их получали, и скрывали своё разочарование, если им никто не писал.
Полотенца были важным элементом личного полевого снаряжения. Их носили на шее, чтобы утирать пот, даже, несмотря на то, что они всегда были влажными. У Лайна Андерсона было два полотенца. Одно он носил на шее, а вторым обмотал свой пулемет, чтобы его было удобнее носить на плече. Дуайт Рейланд подкладывал края полотенца под лямки рюкзака, чтобы они не впивались в плечи.
Поклажа радиста была, вероятно, самой тяжелой из всех. В дополнение к своему снаряжению и оружию, ему приходилось тащить рацию и принадлежности к ней. Дэн Крейбель поеживается от воспоминаний: «Рация с трубкой и батареей весила чуть больше девяти килограмм. Она обычно крепилась к твердой раме, которую мы и носили. Потом мне нужна была постель. Я носил только девять магазинов. Я должен был тащить это и винтовку. Потом, как радист я должен был иметь дымовые гранаты для обозначения нашего местоположения вертушкам и все такое. Ну и мне приходилось брать с собой 8, 9, а то и дюжину гранат. Это зависело от того, насколько мы выходим в поле. Мне нужны были сигнальные и осветительные ракеты. Они были в длинных трубках. Нужно было снять крышку, вставить в противоположный конец и он работал как маленький детонатор. Им нужно было стукнуть об землю, и он выстреливал осветительную ракету на парашюте или букет звезд для освещения позиции ночью. Я обычно брал около десяти штук ракет. Ну это, конечно, добавляло веса. Я должен был сложить это все в один рюкзак, и это оказывалось огромным грузов, который надо было тащить на своей спине. Мне говорили, Крейбель, как ты все это тащищь? Ты же себе на фуй спину сломаешь. Но когда я находил нижний сук дерева или большой валун, я опирался на него и переносил весь мой груз на этот валун. Как мне было хорошо. Мне не нужно было снимать шесть миллионов вещей, чтобы отдохнуть.»
Крейбель помнил, что народ из его подразделения в любом случае тащил от 14 до 21 магазина для своих М16. Некоторые брали 40 магазинов.
Терри Шепардсон был одним из тех, кто брал с собой столько боеприпасов, сколько мог унести. «Нам говорили брать по 10 магазинов для наших М16. Я брал 20. Ни за каким фуем я не хотел остаться без патронов. Мне приходилось тяжело, ведь я был пехтурой, и после дневного перехода валился с ног, но зато у меня никогда не кончались патроны. Очевидно и то, что я мог поделиться патронами. Но у меня не было случая, чтобы я с кем-то схватился в рукопашной. Никогда! Я хотел всегда иметь запас патронов. У меня был страх: бежит на меня гук со штыком наперевес, и наматывает на него мои кишки, потому, что у меня нет патронов. Я не хотел этого.»
Где и как носить снаряжение было вопросом выбора или рациональности. В 1965и 1966 годах, когда еще были сержанты старой закалки, снаряжение носилось по уставу. Когда Герри Баркер служил в 1-й Кавалерии, они никогда не носили пулеметные ленты в перекрест на груди, как Панчо Вилья.
«Это было запрещено. Хотя я видел кучу фото солдат в журнале Life, с перекрещенными на груди лентами, у нас этого никогда не было. Это портило патроны. И как ты себе думаешь можно допустить, чтобы парень шел по лесу с блестящими и звенящими лентами? Он шумит, а это смертельно.
Гранаты были опасным вооружением, которое солдаты носили снаружи на своей обвеске. Морпех Джефф Юшта обнаружил, что гранаты трудно прикреплять к разгрузке, но так же сложно «носить там, откуда их будет трудно достать, когда они понадобятся. Большинство пехотинцев носили гранаты в карманах или в минных сумках. Майкл Джексон больше всего боялся гранат, потому, что «мы носили их спереди на обвеске, чтобы их можно было быстро достать. Но мы продирались сквозь заросли, и если ветка выдергивала предохранитель, это был физдец! Мы загибали усики предохранительной чеки, но я все равно всегда по этому поводу переживал.»
Уважение к ручным гранатам активно культивировалось. Вернон Джаник видел, как его приятель погиб в районе Центрального Нагорья, когда у него каким-то образом оторвалась предохранительная чека с прикрепленной к его обвеске гранате, и та взорвалась. Леонард Дачер стал свидетелем подобного, не менее катастрофического случая в базовом лагере своего подразделения. Около Чу Лай. Вот, что он записал в свой первый месяц во Вьетнаме: «У нас в роте произошел еще один неприятный случай. Это случилось в очереди на раздачу еды. Все стояли в очереди за едой, когда кто-то случайно выдернул чеку из гранаты. Она ранила 26 человек и двое погибли. Я стоял в шести метрах от взрыва, и мне сильно повезло. В этот раз Бог меня уберег.»
Одной из наиболее полезных и приспособляемых предметов снаряжения была каска. Созданная для защиты головы солдата от осколков, она также служила стиральным тазом, горшком для приготовления пищи, сиденьем, или защитой задницы при полете на вертолетах. Сержант Стив Фредерик использовал свою каску в качестве плитки для приготовления пищи во время холодного проливного дождя в Центральном Нагорье. Стив со своим товарищем укрылись под двумя пончо, подожгли немного взрывчатки С-4 и накрыли это каской. «Плита» работала отлично.
Тканевый камуфляжный чехол на каску не давал ей отсвечивать в темноте, и обеспечивал маскировку в растительности в дневное время. Чехол служил также носимым рекламным щитом, на котором каждый мог выразить свои религиозные, политические убеждения или душевные порывы.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов -> Политическая и повседневная жизнь Часовой пояс: GMT + 3
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.
Страница 2 из 5

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Vietnamwar.ru © 2005