FAQ Пользователи Группы Регистрация Вход
Профиль Войти и проверить личные сообщения Поиск
A Life in a Year
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.
 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов -> Политическая и повседневная жизнь
Автор Сообщение
Van York



Зарегистрирован: 10.01.2008
Сообщения: 959
Откуда: West Glacier, MT

СообщениеДобавлено: Вт Окт 23, 2012 4:40 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Спасибо, увлекательно переводишь. rulez
_________________
SGT Jan van York
"The Gunfighters"
Alpha Co., 1/6th Inf ,198th L.I.B., Americal Division

the ammo is free..dont act like your payin for it
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Пн Сен 02, 2013 3:32 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Gents! Ну вот и еще одна часть перевода.


Солдаты меняются. (Часть 1)
12 Декабря 1967 года
Дорогие Мама и Папа,
Ну вот, я уже два месяца во Вьетнаме и уже становлюсь крутым воином. Здесь я сильно изменился. Когда я вернусь домой, вы, наверное, с трудом меня узнаете. Я уверен, что это место изменит любого.
Мне понравились фотографии, которые вы мне прислали. Особенно, где ты и папа. Сегодня и не буду много писать. Скоро Рождество. Надеюсь, что у вас будет веселый праздник. За последние несколько недель я получил много писем, и очень этому обрадовался. Скажите всем спасибо потому, что пришедшее письмо делает день более сносным. Здесь по-прежнему идут дожди, так будет лить где-то до апреля. На этом заканчиваю. Потом напишу еще.
Ваш сын Леонард

С каждым днем, проведенным во Вьетнаме, и с каждой минутой, проведенной под огнем, из новичков солдаты превращались в опытных воинов. Как и во всех войнах, солдаты постепенно становились эффективными, прагматичными, твердыми и циничными. «Взросление на боевых» было значительным личным достижением, которым мог гордиться каждый солдат. Даже те солдаты, которые испытывали неприязненное отношение к войне и к роли Америки в ней, были довольны тем, что они прошли переходный обряд, пройдя через огонь сражения. Чувства, которые испытывал Стив Фредерик, были сходны с теми, которые ощущали большинство пехотинцев, прошедших боевое крещение, и чувствовавших заслуженное признание того, что им удалось выжить. Стив так попытался описать свои чувства в письме родителям после месяца, проведенного в джунглях: «На прошлой неделе мне присвоили Знак Боевого Пехотинца. Это означает, что я был в бою и был под огнем противника. Это скорее всего мало что означает для вас дома, но я этим горжусь, потому, что я настоящий солдат.»
Участие в боевых действиях производит изменение в сознании новобранца, в результате чего появляется солдат, способный делать своё дело под огнем, избавляющийся от психологического и эмоционального груза, который так или иначе может ослабить его способность выжить и преодолеть трудности.
Анализируя накопленную информацию, журналист Ворд Джаст в 1966 сделал вывод, что период службы пехотинца в боевых условиях делится на три периода (Примечание переводчика: речь идет о 12 месяцах службы):
В течение первых трех месяцев, эффективность солдата низкая потому, что все чуждо и неизвестно, средние шесть месяцев полны активности и энергии; в этот период эффективность высока, и в последние три месяца солдат думает о возвращении домой к семье, о том, чтобы остаться в живых, поэтому его эффективность снижается.
Модель была настолько универсальной, что Джаст утверждал, что «математики и психологи из MACV могут построить график эффективности солдат с такой же точностью, как и параболу ракеты.»
Сержанту Майклу Джексону были не нужны математики и психологи, чтобы объяснить модель, которая была очевидна многим пехотинцам:
«С первого по третий, или иногда по второй месяц, ты был «черри», и тебя никто не уважал. Остальные видели в тебе обузу и старались держаться от тебя подальше. С третьего по десятый месяц, не было лучше солдата, чем ты. Ты знал все ходы-выходы, знал чего и когда ожидать. Было некое чувство товарищества, и в целом ты знал, что делать, и на кого ты можешь положиться. В общем, с третьего по десятый месяц, ты был хорошим солдатом. Последние два месяца ты не был бессмысленным говнюком, но ты думал про дембель.»
Однако, сержант Герри Баркер был уверен, что эффективность солдата снижается намного раньше, чем наступает его десятый месяц службы. Он соглашается с тем, что пик эффективности приходиться на третий месяц пребывания во Вьетнаме, но он выражает твердую уверенность в том, что снижение начинается с середины службы. «Я думаю, что на боевой дух влияет осознание того, сколько им еще осталось служить.»
Солдаты достаточно быстро приходили к пониманию того, как долго им придется быть в зоне боевых действий, многие из них воспринимали это как целую вечность. Анекдот, который записал капитан ВВС Ричард Секстон в своем дневнике, отражает, как солдат, находившийся на боевых, воспринимал продолжительность своего срока службы: «В сентябре, апреле, июне и ноябре – восемьдесят дней. В остальных девяносто три, кроме последнего, в котором сто сорок дней». Вероятность быть убитым или получить ранение за время службы, делало реальную продолжительность двенадцатимесячного пребывания во Вьетнаме весьма относительным. Те, кто видел жестокие бои и тяжелые ранения, имели мало поводов для оптимизма, когда они отсчитывали свои дни. Такие солдаты испытывали чувство, что их дата демобилизации растворяется в тумане. Часто одним из первых солдатских приоритетов, была задача справиться с первым страхом и заменить свой образ восприятия действительности на такой, который позволял выжить и справиться с трудностями солдатской жизни.
Как только это удавалось сделать, дорога ко дню демобилизации превращалась в длинный, темный туннель, длина которого была намного больше, чем могло видеть большинство солдат. Несмотря на то, что обычный срок службы во Вьетнаме составлял для рядового состава двенадцать месяцев для Армии и тринадцать месяцев для морпехов, перспектива провести год в боевых условиях казалась вечностью для большинства солдат, и они не могли предполагать, что они демобилизуются в целости и сохранности.
В связи с этим, солдаты не придавали большого значения тому, сколько продлиться срок их службы во Вьетнаме, когда каждый день в поле мог принести смерть или ранение, и это сопровождалось нервным напряжением и предчувствием нависающей опасности. Терри Массер вспоминал, что все жили с «чувством того, что скоро произойдет такая же долбанная херня. Вместо одного убитого, было двое. Один из них был твоим соседом справа, значит, в следующий раз им можешь оказаться ты сам. Страх неизвестного! Ожидание ранения, возможно хуже самого ранения, хотя, я никогда не был ранен. Но я всегда об этом думал, и ждал, когда выбор падет на меня.»
При первых звуках боя, однако, нервная система выбрасывала адреналин, который приводил солдат в интенсивное, и порой, необъяснимое эйфорическое состояние боевой готовности. Вернон Джаник вспоминает, что даже когда «он уставал, как собака», как только слышал первый выстрел, он вдруг «снова оживал». Вот воздействием адреналинового всплеска, стрелок Джефф Юшта вспоминал, что ему казалось, что все вокруг становилось ярким, как на цветной кинопленке. «Все цвета становились яркими, почти блестящими. Все органы чувств, казалось, обострялись. А время начинало течь медленнее. Я вот думаю, что поэтому после всего такого меня уже ничего и никогда так не возбуждало. Это то, что ты не можешь объяснить. В двух словах, это возбуждение от ужаса.»
Медик Пол Герритс испытывал под огнем такие же ощущения. Все чувства обострялись, человек оказывался в странном ощущении непобедимости. Фил Ягер говорил, что он никогда не ощущал себя более энергично, и на вершине активности, чем когда он был в бою. «Это не было так весело, как кататься на американских горках, но гормоны в твоем организме достигали такой концентрации, что эти ощущения были круче, чем что-либо другое, что ты когда-то испытывал при других обстоятельствах.»
Этот адреналиновый всплеск так же имел восстанавливающий силы эффект, который для некоторых солдат становился чем-то вроде наркотика.
Джеф Юшта так пытается объяснить это воздействие: «Боевой опыт солдата состоит из 90% скуки и 10% сущего ужаса. Мы здесь были на этих «найти и уничтожить». Это все одни сплошной гемор. Одуряющая жара. На тебе 30 килограмм снаряжения. К тебе прилипают пиявки. И ничего не происходит. А тут вдруг …. ПОУП! Чарли открыли огонь. Пять минут боя, и ты как огурец! Ты снова готов идти. Опять топаешь 3-4 километра в тех же условиях. Ты уже готов упасть от усталости. И твой мозг говорит тебе: Ты помнишь, как мы разделались с ними в последний раз? Мы сможем сделать это снова.»
Том Шульц развивает эту тему: «Может быть это было то, что стало нашей привычкой. Я никогда не испытывал подобного адреналинового удара, чтобы я не делал в своей жизни. Адреналин – мощный наркотик, однако, нужны условия, чтобы он выплеснулся. Мы лишь существа, реагирующие на это.»
Но бой имел и другую сторону. Она всегда была рядом в виде медэвака или накрытого пончо трупа. Том Магеданц это понял, когда был на патрулировании в Счастливой Долине в 1970 году. «В большинстве стычек нам удавалось убить одного – двух солдат АСВ. Какое-то время это была как игра, потому, что мы не теряли своих. У парней кружило головы, они были как бы рады, если нам удавалось убить АСВ, потому, что нам казалось, что мы хорошо делаем свою работу. Но после того как Зудсма был убит…… Нас всех как ледяной водой облили. Все были в шоке.»
Те, кто был ранен, или умирал, часто в агонии, оставлял остальных в раздумьях: «Чья очередь сегодня? Кто-то точно будет убит. Они пришли сюда убивать нас.»
По мере того как пехотинцы осознавали свою собственную смертность, они приобретали понимание смысла «выжить» - как угодно пережить, как их назвал Чарльз Андерсон, этих маленьких говнюков-рисоедов. Солдаты лицом к лицу вставали перед своими проблемами, оценивали свои шансы, и предпринимали любые доступные или соответствующие меры, чтобы справиться с тяжелой реальностью своего ежедневного существования.
Некоторые солдаты жили одним днем, выбирая не заглядывать в будущее. Другие уже заранее хоронили себя, но надеялись, что с помощью удачи и боевых навыков, им удастся медленно дойти через этот коридор до конца, где светом в конце туннеля были их демобилизация и путь домой. Они становились циничными, жестокими и отрешенными, потому, что эти качества помогали им выжить. Они, безусловно, менялись и в других аспектах, в зависимости от конкретного личного опыта пребывания во Вьетнаме.
Тем, кому удавалось выжить в первые месяцы, становились ближе к статусу опытного солдата, и поднимались вверх на лестнице эффективности. Выживание также помогало преодолеть некоторые начальные страхи, которые солдаты испытывали в своих первых выходах в поле. Медик Фрэнсис Уайтбёрд вспоминает, что опыт напрямую трансформировался во внутреннюю уверенность. «Со временем я осознал, что могу быть здесь медиком. Чуть позже я стал абсолютно уверен в себе.»
На оптимизм, безусловно, в значительной степени оказывали влияние интенсивность и тип боев, в которых участвовал солдат. Там, где было мало огневых контактов, и в местах, где активность противника ограничивалась ловушками, там оптимизм был выше. Дэн Крейбель был уверен, что навыки и меры предосторожности могут оказать существенную помощь. Но, он и понимал, что для других это может ничего не значить.
«В других местах некоторые парни были в тяжелых боях. Каждый день, кто-то погибал, и это был совсем другой дух войны. Я был так счастлив, что не попал в 1-ю ОТЗ или на Центральное Нагорье. По слухам, это было совсем не то, что было у нас в 3-ей ОТЗ. Если ты был внимателен, смотрел куда идешь, и делал это всегда, то у тебя был шанс.»
Джон Мейер был так же оптимистично настроен. После нескольких месяцев, проведенных во Взводе Совместных Действий к югу от Да Нанга, он признавал: «Я ни на секунду не задумывался, что буду ранен. Это никогда со мной не случиться. Единственное, о чем я думал, та к это если меня убьют, то у меня не будет возможности переживать по этому поводу. Я всегда делал, то, что должен был делать, и никогда особо на эту тему не заморачивался»
Эта убежденность помогла Мейеру благополучно отслужить шесть месяцев, но не смогла остановить осколки. Мина-ловушка положила конец его оптимизму. После ранения Мейер вспоминал: «Я весь сдулся, как будто из меня выпустили весь воздух. Я знаю, что жизнь переменчива. Я больше никогда не имел подобных убеждений.»
Убежденность и здравый смысл, без капельки удачи, были редко в состоянии обеспечить солдату выживание во время всего срока службы. Большинство осторожных и предусмотрительных солдат могли, а часто так и случалось, погибали в бою. Этот факт заставлял солдат смотреть на своё существование с изрядной долей фатализма. Абсурдная и непредсказуемая случайность боя порождала чувство незащищенности перед этими опасностями, от которых солдата не могли защитить ни навыки, ни осторожность. Идея случая и удачи приобретала единственное значение. Морпех Рон Флэш, вспоминая свой опыт 1965 года, писал об ужасающих чувствах в бою: «Глаза смотрят сквозь прицел, пальцы на курке, но судьба решает, кто окажется в неправильном месте в неправильное время, и кто получит пулю. И то, на чьей ты стороне, не играет никакой роли.»
Армейский лейтенант Джеймс МакДоноу более детально описал соотношение навыков и удачи: «Мы должны были понять как слабо наши решения определяют наше будущее. Рациональное принятие решений, технические или физические навыки, могли спасти тебя лишь один-два раза. Но в бою мы подвергались опасности тысячу раз. Ветер подул в нужный момент, и минометная мина разорвалась на десять метров дальше. Дерево росло пятьдесят лет только для того, чтобы в него попали осколки, иначе они бы вошли в твоё сердце. Ветка и трава на пути пули, отклонили её, и она прошла между рубашкой и телом. Или варварски разорвала твою печень или голову.»
В короткой истории, которую Стив Фредерик написал сразу после своего возвращения из Вьетнама, он сравнил свою службу с соревнованиями на карнавале: «Шаг вперед, как будто переходишь границу, если ты выиграешь, ты возвращаешься к друзьям, и у тебя есть шанс повеселиться еще и в другом месте. Игра случая, игра умения. Сделай шаг вперед!»
Смерть других всегда давала оставшимся передышку, но заставляла переживать о том, когда может наступить их черед. Рассуждая логически, в вопросе «Почему не я?» было мало утешения. Некоторые солдаты впадали в уныние, и принимали как данность, что рано или поздно, они могут оказаться на месте погибших. Они теряли страх перед смертью, и покорялись этой возможности. Одним из тех, кто принял то, что его служба во Вьетнаме может закончиться фатально, был стрелок Пол Меринголо.
«Чем больше я видел во время службы, тем сильнее я ощущал, что я не выживу. Шли дни и месяцы, а думал, что я не доживу. Попав в пехоту, столкнувшись с ежедневными рисками, физической и моральной усталостью, каждый мог подорваться на мине, попасть под огонь снайпера, в этом была гнетущая неопределенность. Каждый день, твой мозг и тело задают вопрос: «Какого хера, как я смогу все это пережить?» Чувство потери близкого друга в самый неожиданный момент усиливает эти чувства. Это не похоже на то, что еще пара дней, и ты можешь поехать отдыхать. Если и выдавался период отдыха или затишья, жизнь была отравлена мыслями, том, что произошло, и ты понимал, что тоже самое снова произойдет. И вот все это давило на меня, и я ….. ну я понял, что случиться то, что коснется лично меня.»
Глен Ольстад испытал похожее чувство фатализма, когда служил в 1968 году в 25-й Пехотной Дивизии. «Были моменты, когда я не понимал, почему я до сих пор не убит или серьезно ранен. Я бы сказал, что большую часть своей службы, я не думал, что вернусь домой. Иногда, я думал, что поступил неправильно. Мы никогда не говорили между собой об этом, но я уверен, что и остальные думали так же, как я. Мы говорили о доме в прошедшем времени. Я могу вспомнить только одного парня, который говорил о том, что он будет делать, когда вернется домой. Мы все хотели вернуться домой, но это было слишком далекое будущее.»
Часто ощущение неизбежности было всеобщим, нежели специфичным. Герри Баркер мучили дурные предчувствия во время всех его четырех командировок во Вьетнам. «У меня было предчувствие того, что может что-то произойти. Сейчас я понимаю, что это была юношеская трагедийность, или что-то еще, но, билиад, каждую минуту я был уверен, что не вернусь домой. Я очень удивлялся, когда возвращался оттуда.»
Очень небольшое количество солдат могли предпринять какие-то действия, чтобы изменить условия своего существования. Остаться в живых означало, что на следующий день ты снова испытаешь те же страхи и напряжения сил. Но чем дольше жил солдат, тем больше он учился. Так произошло с Майком Мейлом. Сержант, значительно старше, чем Мейл, заорал на него, когда тот собрался спрыгнуть с БТРа. Мейл едва не приземлился на мину, спрятанную у дороги.
Мейл вспоминает: «Я даже и не думал, что она может здесь быть. Начнем с того, что я даже не посмотрел есть ли она там. Как он узнал, что там мина, я не знаю. Это было слишком далеко, чтобы он мог её увидеть. Потом он мне сказал: «Ты знаешь, что когда мы вошли в этот сектор, тут был противник. Он наверняка поставил ловушки, пока мы зачищали туннели вдоль берега ручья. Ты должен предполагать, что здесь могут быть мины.»
Здесь не было простых правил, учебников, легко запоминающихся фраз, которые обеспечивали выживание. Солдат должен был быть осторожным, и смотреть за ветеранами, что выучить премудрости профессии пехотинца. Каждый раз, когда попадалась ловушка или начинался минометный обстрел, это улучшало боевые навыки. Если ты выживал во время засады, то это был выученный урок, и каждое такое «упражнение» повышало твои шансы. Стремление остаться в живых заставляло людей становиться хорошими солдатами. Они развивали в себе способность не пассивно наблюдать, а внимательно следить за происходящим вокруг. Они начинали чувствовать и ощущать, полагаясь на предыдущий опыт, применяя его к настоящему. Они наступали на следы впереди идущего, не только потому, чтобы не попасть на мину или в ловушку, а потому, что это становилось их вторым естеством. В них развивалось сильное чувство товарищества. У них возникали общий дух и мудрость, несложная мудрость, которая позволяла защитить человеческую жизнь, или, по крайней мере, облегчить выживание в этих условиях.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Пн Сен 02, 2013 3:34 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Основное правило было сосредоточено в трех буквах ПСЖ (Прикрой Свою Жопу; Примечание переводчика: в оригинале CYA – Cover Your Ass). Это было первым уроком, который нужно было усвоить новичку, и последним напутствием остающимся от уезжающего из Вьетнама дембеля. Это было больше чем бессмысленное повторение, эта фраза воплощала в себе идею того, что каждый человек отвечал сам за себя. В умах солдат, воинская иерархия сама по себе была структурой, противоречащей идеи выживания, и солдаты воспринимали себя как расходный материал. Поэтому каждый человек брал на себя ответственность за то, чтобы остаться в живых и выучить все премудрости солдатского ремесла. Солдаты учились доверять своим инстинктам и вновь обретенным чувствам. Они также защищали себя с помощью талисманов, карманных Библий, дополнительных ножей и вооружения.
Предчувствия солдат менялись в зависимости от их знаний об уровне опасности. Продолжительные контакты с противником демонстрировали простое умозаключение о том, что чем дольше солдат находиться под огнем, тем более вероятно, что он получит ранение или будет убит. Понимание этого уменьшало энтузиазм новичков, и свидетельствовало об их взрослении. После своей первой операции осенью 1968 года один из солдат 101-й Воздушно-Десантной дивизии написал: «Сейчас здесь почти нет противника. Это опытные вьетконговцы, и их трудно найти. На самом деле никому не охота искать их по-настоящему.»
Сержант Майкл Джексон испытывал такие же чувства когда служил в роте той же дивизии в 1970 году: « Я скажу так: те, кто попал сюда в семнадцать, восемнадцать, девятнадцать лет, эти подростки. Белые, мамочкины сынки, яблочный пирог, Шевроле, «Пойдем защемим партизан!», после трех-четырех месяцев уже думали совсем по-другому. Когда они попали сюда, они верили в «найти и уничтожить», скоро они начинали верить в «найти и отойти».
Солдат никогда не сможет привыкнуть к бою, но они становились более приспособленными чтобы справляться с напряжением и избегать ловушек. По наблюдениям Ричарда Холмса «продолжительные боевые действия не увеличивают солдатское мужество и желание сражаться, наоборот, они снижают эти качества. В то время как первые несколько сражений помогают солдату обрести уверенность в себе и улучшить свои боевые навыки, то последующие бои оказывают обратный эффект. Потеря друзей глубоко на них влияет, и заставляет ощущать, что их собственные шансы на выживания уменьшаются с каждым боем.»
Что Том Магеданц запомнил очень хорошо, так это «все нарастающее и нарастающее чувство усталости, эмоционального напряжения, под воздействие все больше и больше увеличивающейся нагрузки.» Такой стресс хуже всего переносили те, кто был недавно ранен, или испытал близость смерти. Эти солдаты не испытывали иллюзий относительно реалий войны и той ставки, на которую для каждого здесь идет игра.
Отделение из десяти человек, в котором служил Джерри Северсон, попало под взрыв управляемого фугаса. Это случилось во время патрулирования дороги во время операции Junction City в провинции Тай Нинь в начале 1967 года. От взрыва погибли два человека, пятеро других, включая самого Северсона, были ранены. Северсон вспоминает: «Я почувствовал, как что-то ударило меня и услышал взрыв и увидел дым. Я разорвал рубашку, кровь текла из раны на груди прямо над сердцем. Я подумал, ну….. для меня все кончилось. Когда из вас течет кровь, это производит впечатление! Потом я услышал, как кричат другие парни. Я, как медик, попытался подняться, и но мои ноги ушли из под меня. Я даже не понял, что был сам ранен в обе ноги. Наконец я добрался до парней, стал их перевязывать. Я делал то, что мог. Я начал обрабатывать их раны, я понимал, что что-то надо делать.»
Когда Северсон вернулся после госпиталя в своё подразделение, он понял, что заслужил новый уровень уважения от своих товарищей. А еще он приобрел новое понимание, которое заставило его по-другому смотреть на происходящее.
«Я понял, что может произойти со мной. И теперь, когда я слышал выстрел, я сразу пригибался. Я начал присматривать за чем можно было бы укрыться, потому, что скакать и бежать перед противником – я в это говно не хотел вляпаться. Это без меня! Я находил себе укрытие, из которого всегда очень осторожно высовывал голову, чтобы осмотреться. Я выполнял свою работу хорошо, но у меня появилось совершенно другое отношение к этому. Я понял, что такое страх! И я боялся всего до смерти после того случая.»
Солдаты осознавали бесполезность в фиксации на собственных страхах. Необходимость справляться со стрессом и преобразовывать его в какую-то позитивную форму была ключевой задачей в процессе превращения в опытного ветерана, и важность этого процесса было трудно переоценить.
Вспоминает Пол Меринголо: «Это было абсолютно невозможно отслужить здесь год, и все время беспокоиться за свою жизнь. Происходят какие-то изменения, и вот через месяц, или около того, пребывания в стране ты учишься уживаться с этим страхом. Он, конечно, никуда не уходит, но он перестает заполнять тебя, как это было в первые дни. Ты привыкаешь к нему. Ты смиряешься с реальностью, в которой видишь трупы, в которой ты можешь попасть в засаду, ловушку или подорваться на мине. Через некоторое время ты начинаешь понимать, что не сможешь ничего сделать, если позволишь этому чувству или страху взять над тобой контроль. И вот ты как-то медленно вовлекаешься в то, что ты должен делать, и понимаешь, что впереди у тебя долгий путь. Большую часть времени на войне ты не думаешь о смерти, ты просто живешь рядом с тем, что тут происходит. Верите вы мне или нет, но ты видишь гибель людей или другие подобные события, которые происходят повсеместно, и ты учишься адаптироваться к ним. Если как-нибудь ночью, ты вспоминаешь об этих событиях, то ты понимаешь, насколько страшными они были.»
Вместе с утратой наивности, Стив Фредерик также осознавал, что в нем появилось растущее чувство цинизма по отношению к правительству, и тем, кто затеял эту войну. Но быстрее всего молодой сержант понял, что «Абанамат, моя жизнь может закончиться прямо здесь и сейчас.»
Солдаты начинали автоматически действовать в условиях спонтанности и жестокости боя. Они реагировали с удивлявшей их самих искренней энергией. Том Шульц вспоминает, как в первый момент боя, в его голове за секунду произошел спор между его страхом, его чувством долга, и его желанием выжить: «Одна твоя часть говорит тебе: ничего не делай, вторая говорит: ты должен что-нибудь сделать, а твоя третья часть что-то делает. Правильно это или нет, но ты что-то делаешь. Ты не ложишься и не прячешься, пока это все не закончиться. Это действительно странно.»
Джерри Северсон вспоминал, что сперва он испытал панику, после чего «если ты видел что-то двигающееся, ты стрелял туда. Думаю, что даже почти не целясь. Но ты наводил винтовку в этом направлении, нажимал на курок, и надеялся, что ты в кого-то попал. Это скорее была инстинктивная реакция, чем осознанные действия. Мне казалось, что моё сердце скачет со скоростью двести двадцать миль в час.»
В первые моменты боя Джерри Джонсон хотел уменьшиться в размерах, чтобы целиком укрыться под своей каской. Но потом, когда он смог сосредоточиться на выполнении своего долга, он понял, что его страх стал затихать.
Джек Фрейтаг, служивший в разведке морской пехоты, ощутил, что когда началась стрельба, он «ни о чем другом не думал, только бы правильно держать оружие. Мой мозг был так занят этим, что ни о чем другом я не мог думать.»
Реакция могла быть настолько автоматическая, что попавший под огонь человек ощущал, что он действует отдельно от своего разума, и не контролирует своих действий. Лэйн Андерсон описал это так: «Ты не думаешь – твои действия подчинены инстинктам.» Удивительно, но Пол Меринголо считает, что «ты как будто действуешь на автопилоте. Твои чувства и действия как бы контролируются этим внутренним механизмом. Все происходит с огромной скоростью, и происходящее увлекает тебя за собой. Даже если ты и участвуешь в этом, ты как бы отстранен от происходящего. Ты не принимаешь никаких определенных решений, ты просто плывешь по течению происходящего вокруг тебя.»
Фил Ягер считает, что такое разделение тела и разума было психологической защитой.
«Ты действуешь автоматически, или тебе не выжить. Я не хочу сказать, что я не думал, я просто не реагировал на происходящий ужас вокруг меня. Мои чувства отключились. Думаю, что это свойство морпехов. Я имею в виду, что в учебке нас так надрочили, что мы просто действовали на автомате. Я даже не испытывал чувства страха, когда мы попадали в переделку. Я был не похож на себя такого, когда только-только попал во Вьетнам, и когда до дембеля у меня оставался один месяц. Между этими двумя полярными состояниями, мой автопилот на шаг опережал мои осознанные действия. И чем больше я видел погибших парней, тем лучше работал этот механизм.»
Многие солдаты столкнулись со снижением морали на протяжении своих туров. Во многом, причиной этому был стресс, накапливающийся на протяжении длительного времени. Процесс, приводящий к подобным изменениям в поведении, был описан Полом Фасселом на примере Второй Мировой Войны. Фассел отмечает, что страх проявляет себя в трех стадиях. В первой, солдаты осознают, что с ними ничего, ни по какой причине не может произойти. Со временем, это самоуспокоение сменяется верой в то, что что-то может случиться, и в этой ситуации важно на личном уровне предпринять все меры, чтобы избежать ранения или смерти. Солдаты во Вьетнаме, осознав это, становились более внимательными, брали с собой дополнительный боезапас, глубже зарывались в землю, носили бронежилеты, или предпринимали иные меры предосторожности, которые могли бы обеспечить их выживание. Но потом, те, кто проходил через серьезные бои, часто приходили к выводу, что смерть и ранение больше зависят от судьбы, чем от навыков. И это приводило к третьему, по Фасселу, состоянию: «Со мной что-то должно случиться, и только если меня здесь не будет, то тогда все будет хорошо.»
Большинство людей приспосабливали себя к жизни «под огнем», немногие находили в этом удовольствие, но были и те, для кого это напряжение было непереносимым. Но дезертирство с поля боя было для Вьетнама крайне редким, потому, что в ситуации «фронт, без линии фронта», солдаты не могли знать, куда им бежать. Войска действовали изолированными взводами и ротами, в отдаленности от тыловых баз, поэтому дезертиры не знали куда бежать, чтобы добраться до безопасного места. Редкие случаи происходили, когда охваченный паникой человек пытался бежать с поля боя.
Сержант Вильям Харкен рассказывает, как он был вынужден применить физическую силу в отношении одного из своих людей:
«У меня был один, ему оставалось всего две недели до дембеля. Сто пудов, я в жизни никогда не видел такого испуганного человека. Он пробыл здесь 351 день. Он думал, что тут он и погибнет. Я, литературно говоря, должен был «держать его в своих объятьях». Он просто сходил с ума. «Я не хочу умирать! Я не хочу умирать! Заберите меня отсюда!» Ну я и просто сгреб его. Он был мелкий парень. Вот я его и повалил. Потом, слава Богу, последнее, что я помню, он заболел, и его отправили назад в Ку Чи, и мы его больше не видели.»
Единственными способами избежать участие в боевых было спрятаться на базе, симулировать болезнь или ранение, откровенно отказаться от выхода в поле, или перевестись на не боевую работу. Отказ от выхода мог повлечь за собой заключение в тюрьму в Лонг Бине (Примечание переводчика: LBJ – Long Binh Jail). Стив Фредерик знал одного парня, который отказался идти на боевые, но его собственный кодекс чести не позволял ему так поступить. Однако, к декабрю 1968 года, отношение Фредерика к этому вопросу смягчилось. В письме к своему отцу он писал: «Жду, когда приведут арестованного. Мне нужно отконвоировать его в LBJ. Он американец, его арестовали за то, что он отказался идти на боевые и быть адъютантом у нашего офицера. Он здесь дольше, чем я. Но я думаю, что у него просто сдали нервы. Как-то я не могу его осуждать.»
С подобным случаем столкнулся и Дэвид Сартори за пару дней до Рождества 1968 года. «Я вез на джипе черного и двух его сопровождающих. Черного заставили выйти в поле, а он этого не хотел. Вдруг он вскочил на ноги и тут такое началось! Парни потом говорили, что он усыпил их бдительность, потому, что вел себя очень спокойно. Так вот, вскакивает этот «спокойный» на ноги, вынимает из кармана гранату и выдергивает кольцо. Но гранату держит в руке. Когда подбежали эмпэшники (Примечание переводчика: эмпэшник – МP – Military Police – Военная полиция), он взял и поднес руку с гранатой к моему подбородку. Эмпэшник отвлек его, а я выскочил на дорогу. Приехали еще эмпэшники и следователи. Наконец, этот черный отдал гранату моему приятелю из полиции.
Этот парень не был болен. Он просто не хотел быть на боевых, чего он и добился. Он был типичным представителем, как я это называю «условно-освобожденных». Как и тысячи ему подобных в армии, у него был выбор, или идти в армию, или сесть в тюрьму. У таких и на гражданке были проблемы, и, конечно, они, надев форму, никак не изменились. В LBJ было полно таких типов.»
Несмотря на то, что было мало способов избежать опасностей боевых, всегда находилась незначительная группа солдат, пытавшихся всеми возможными способами спасти себя от выхода в поле. Очень немногие выбирали экстремальный путь дезертирства, были и те, кто прятался во время боя, и не принимал в нем участие. Другие шли на самострел, чтобы их эвакуировали в госпиталь. Вернон Джаник вспоминает о двух известных ему таких случаях: «Один парень заставил своего приятеля выстрелить ему в предплечье, другой пытался проколоть себе ногу острым колом из ловушки. Он перессал, и смог только слегка себя уколоть, но это было достаточно, чтобы получить заражение крови. Но, должен признаться, об этом ходило много разговоров. Многие хотели получить ранение. Иногда было так херово, что у тебя в голове постоянно крутилась мысль – вот бы меня ранили, и я бы убрался отсюда.»
Установить точное количество самострелов никогда не представлялось возможным, потому, что они заносились в отчеты, как ранения, полученные в бою. На патруле с ротой 5-й Механизированной Пехотной Дивизии, корреспондент Stars & Stripes Дэн Эванс описал один такой случай. Рота была в поле уже две недели, несколько человек были убиты и ранены. Все очень устали, и снабжение было не регулярным. Утром в воскресенье один солдат выстрелил себя в ногу из своей М16. Выстрел был зафиксирован как происшествие, но другой солдат сказал Эвансу, что тот просто хотел смыться с боевых.
Обычно другие солдаты относились к самострельщикам по принципу «это не моё дело». В роте Джерри Джонсона один солдат стал свидетелем, как другой устроил самострел, но никто не возразил, когда этот парень заявил, что попал в себя случайно. «Я знаю, что один парень видел это. Но он не пошел стучать, потому, что у того парня был полный магазин. Я хочу сказать, что он испугался, что как-нибудь ночью ему тот отстрелит ему яйца. У каждого время от времени появлялись враги, и никто не был уверен, что это может оказаться окуевший ублюдок. Такой мог замочить тебя во сне. Правда, тогда этого парня не эвакуировали, а отправили к медикам. Но все равно, он оказался в большей безопасности.»
У некоторых солдат сформировалась привычка прятаться во время боя. Такое не участие в борьбе за жизнь своего подразделения, другие солдаты откровенно презирали, особенно, если таким «уклонистом» оказывался новый сержант или офицер.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Пн Сен 02, 2013 3:35 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Солдаты меняются (Часть 3)

Джон Нийли вспоминает, как служил с одним выпускником сержантской школы, который был мастер гавкать, отдавая приказы, но в бою проявлял себе с плохой стороны.
«В первом бою, в который попал наш взвод, после его прибытия, все вели себя как надо. Я в это время стал командиром отделения. Вот я и ползал от одного к другому, чтобы убедиться, что все в порядке. Я смотрю по сторонам, а его не вижу. Нигде его нет. Ну я и думаю, что его ранили или убили.
Ну вот бой закончился, и через пару минут один из моих бойцов нашел его вылезающим из под БТРа. Он весь, билиад, трясся от страха. Ну нам пришлось с ним, так сказать, «поговорить». Мы пытались вбить ему в мозг, что все, и он тоже, должны делать свою работу хорошо. А если он этого не понимает, то мы что-нибудь с ним сделаем. Но он так и понял. К счастью для него, мы убедили его перевестись, пока в него вместо врага кто-нибудь не пальнул.»
В роте Тома Шульца были похожие проблемы с капитаном. Том еще долго испытывал чувство отвращение к этому человеку, даже после того, как офицера отстранили от командования. Шульц плохо запомнил его внешность, кроме того, что тот был невысокого роста. Время стерло из памяти его имя, но Шульц не смог забыть, как капитан завел роту в засаду, а сам, как только раздались первые выстрелы, упал на землю и стал блевать.
Ларри Гейтс пришел к пониманию, что некоторые люди просто не могли выдержать напряжение боя, и эти люди не возвращались в поле. Сам Гейтс не испытывал вражды к этим людям. Он был в бою и понимал поверхностность значения слова «трусость».
Вот как Ларри Гейтс объясняет свою точку зрения: «Мысль о том, что тебя могут убить в любую минуту влияет на твой мозг. Мы так потеряли одного человека. Он был с нами тридцать дней на операции, а потом сломался. Это не вопрос «трус ты или нет?», а вопрос сколько ты сможешь выдерживать такое напряжение.»
Дэвид Сартори стал свидетелем драматического проявления усталости от войны в полковой церкви 199-1 Легкой Пехотной Бригады. Один парень, сидевший на первом ряду встал и минут пятнадцать читал проповедь.
«Так как от него не пахло алкоголем, глаза были нормальные, я понял, что он не обкурился, а просто впал в психушник. Я вызвал нашу скорую, и мы повезли бедного черта в госпиталь в Лонг Бинь. Парень говорил, что он верит в любовь и против насилия. Он хотел отправиться на небеса и оставить этот грешный мир.
Это был самый страшный психоз, который я когда-либо видел. Он был в таком состоянии около недели и все бродил вокруг церкви. Потом его увезли в госпиталь в Сан-Франциско. Он служил в 17-й Кавалерийской разведроте, ездил на БТРе, и, похоже, насмотрелся всякого дерьма.»
Некоторые по разным причинам не могли найти в себе сил справиться со своим состоянием, и выбирали момент, чтобы расстаться с жизнью. Самоубийство всегда покрыто тайной. Смерть во время войны от собственных рук вдвойне загадочна. Джон Меррелл вспоминает о таком случае с солдатом АРВ:
«Нашей роте дали приказ организовать зону высадки для АРВ в джунглях на вершине горы. В этом месте планировалась крупная наступательная операция, и вертолеты должны были частями доставлять туда солдат. Все эти АРВ прибыли, и мы пошли к ним поговорить. Мы стояли рядом с ними. У них было такое же снаряжение как и у нас. Тут один парень выдергивает кольцо из гранаты! Ябона мама! Самоподрыв! Я как это увидел, так я, иопный дух, не думал, что так быстро бегаю. Он убил себя. Потом его друзья сказали, что он не хотел служить в армии. Он был напуган, или что-то вроде того. Он просто не хотел служить в армии, вот и убил себя. Это было странно.»
Данные статистики показывают, что 382 американских военнослужащих, включая 23 морских пехотинца, покончили жизнь самоубийством. Но у Джона Мейера, служившего во Взводе Совместных Действий, есть менее утешительные данные: «За полгода моей службы, в нашей роте никогда не было больше ста человек. И из этой сотни, два человека покончили жизнь самоубийством буквально перед своим убытием в Штаты. Это было, ну ….. я не знаю что, я не могу это объяснить. Я этого не понимаю. По мне так это очень высокий уровень самоубийств.»
Джон Нийли видел человека, который совершил самоубийство во время несения вахты на барже около моста Бен Лук. Нийли вспоминал, что перед этим человек вел себя очень спокойно.
«Он чаше всего сидел и чистил свой автомат или пристально смотрел в сторону берега. В ту ночь, он была его очередь стоять на часах, а остальные должны были спать. Я и мой командир отделения не могли заснуть, мы сидели спокойно на корме баржи и трепались о возвращении домой и всяком разном. Тут сержант говорит: «По-моему, ему пора бросить заряд в воду. Что-то он давно не бросал.» (Примечание переводчика: Предполагаю, что часовой на барже должен был время от времени бросать в воду взрывчатку, чтобы оглушить того, кто пытается подплыть к барже или мосту и заминировать его). Ну мы и встаем, и идем к корме. Видим, что этот чувак поджигает фитиль. У него был брусок С-4, он поджег запал, и, вместо того чтобы бросить его в воду, прижал его к своей груди. Мы заорали на него, но он даже не пошевелился. Ясное дело, С-4 взорвалась и парень тут же погиб.»
Напряжение, которое выпадает на долю солдат на войне, носит кумулятивный характер. Во Вьетнаме солдаты осознавали, что у них нет иных альтернатив, кроме как встречаться с опасностями и растущим переутомлением. Какое-то количество людей просто были не в состоянии справляться с этим напряжением. Для некоторых страх смерти был не просто питал их мрачные предчувствия, подтверждения того, что с ними может произойти были страшнее смерти. Как заметил Джон Доллард в своем исследовании страхов в бою, тревога, которую испытывает новичок от того, что он струсит, быстро сменялась страхом стать изуродованным или искалеченным. Больше всего боялись ранений в живот, глаза, голову и гениталии. Аналогичные страхи, безусловно, испытывали солдаты и во Вьетнаме.
Оглядываясь назад, Майкл Джексон говорит, что несмотря на то, что «я все время боялся, пока там был, я по-настоящему не испытывал страх, что меня могут убить. Чего я боялся больше всего, так это, что я могу остаться инвалидом. Это меня действительно очень пугало. Я боялся боли и боялся вернуться домой без какой-нибудь части тела. У меня было чувство, так как я многое видел, что если меня убьют, то я не буду испытывать сильную боль. Это будет типа этого (щелкает пальцами). Я, конечно, не хотел умирать, но у меня были сильные сомнения, стоит ли мне жить, если я буду калекой.»
Покорность судьбе был одним из способов, с помощью которого солдаты пытались достичь возможный компромисс между невозможностью избежать опасностей войны, и непреодолимым желанием избежать этих опасностей. Поэтому пехотинцы старались собрать как можно больше способов и отношений, которые позволяли им справиться с этой дилеммой.
Преодоление часто принимало форму превентивных привычек – положительных действий, которые могли помочь солдатам остаться в поле в живых и быть начеку. Меры предосторожности, предпринятые пулеметчиком Деннисом Фойлом наверняка спасли несколько жизней в долине Хиеп Дак. Его отделение только что закончило рытье укрытий, когда «они начали бить по нам из минометов. Первая мина не разорвалась, но упала прямо на КП. Она прошла сквозь пончо, которые они натянули, чтобы сделать тень. Потом мины стали разрываться, но наша ячейка была достаточно большой, чтобы вместить четырех и пятерых человек. Если я правильно помню, в неё набилось четырнадцать человек, в том числе парни из других отделений. Слава Богу, я лежал на самом дне.»
Джерри Северсон также верил в значимость укрытий, и копал их даже если был на базе огневой поддержки. «Я много раз просыпался в ячейке, и не помнил как я туда забрался. Нас редко обстреливали, зато наша артиллерия часто вела огонь. Как только ты слышал звук выстрела, ты бежал в укрытие.»
Некоторые солдаты брали с собой дополнительный боезапас или оружие, другие надевали каски и бронежилеты. Так или иначе, солдаты старались победить свой страх путем борьбы с его симптомами, а не с причиной, которая была вне границ их контроля. Одним из таких методов было соблюдение неких обрядов и ношение амулетов.
Дон Путнам носил серебряный доллар, который он получил от владелицы местного бара около Грин Бэй, штат Висконсин. Она дала каждому из шестерых отправлявшихся во Вьетнам мальчишек по серебряному доллару. Все шестеро вернулись домой. Путнам до сих пор носит этот доллар. Другие солдаты носили пулю или осколок, поскольку верили, что они имеют позитивную силу, так как пролетели рядом с ними, но в них не попали. Кто-то брал с собой фотографии любимых или лоскутки от их одежды, многие проводили обряды, которые, как они считали, придадут им дополнительную безопасность. Некоторые солдаты пытались достать какую-то личную вещь, принадлежавшую тому, кто благополучно прошел свой тур. Другие пытались держаться ближе к тем, кого они считали счастливчиками. Кто-то пытался избегать проклятых мест. Некоторые места считались несчастливыми, и от них надо было держаться подальше. Особенно дурной славой во Вьетнаме пользовались кладбища. Однако, именно кладбища выбирались в качестве мест для ночных засад или ночевок. Расположенные как правило на возвышенности, каменные памятники давали хорошее прикрытие. Так же считались плохими места, где это подразделение раньше уже понесло потери. В таких местах можно было наткнуться на останки вражеских солдат, и американцы всегда испытывали неприязнь к таким местам.
Религиозные убеждения для многих солдат обеспечивали некое успокоение. Джерри Северсон носил как религиозные, так и светские амулеты. «Я носил Рой Фроу – такой пушистый шарик с глазами и лапами. Моя сестра дала мне эту игрушку, когда я отправлялся сюда, и это, мужик, было очень важно. Ну я не то чтобы очень религиозный, но другая вещь была карманная Библия. Но я её читал только один раз – в госпитале, когда был ранен.»
«Господь, взирающий с небес на нас, кого мы убоимся?» - писал Джефф Бейти своей матери из Центрального Нагорья. Это была строчка из молитвенника, который она ему прислала. Молитвенник вместе с другими личными вещами вернулся домой, а её сын упокоился навсегда в земле Вьетнама.
Многие пехотинцы выбирали путь облегчения своего существования с помощью лекарственных средств. Это обычно принимало форму совместного распития алкоголя или употребления наркотиков, когда подразделение находилось в базовом лагере на отдыхе. Эти средства помогали заснуть, расслабляли тело или затуманивали память. Марихуана или гашиш были дешевы, доступны, особенно в конце войны.
Вспоминает Джон Нийли: «Можно было достать всё, что угодно. Если тебе была нужна трава, то за пять баксов любой малолетний гученок приносил тебе целый мешок.»
В стране, в которой вообще ничего не было, наркоту и бухло, можно было достать где угодно. В 1968 году даже в наиболее отдаленных деревнях, как рассказывал медик морской пехоты Джон Мейер «все, что тебе надо было сделать, это потрясти бабками перед носом вьетнамца и сказать так фин, и через минуту он уже приносил тебе траву.»
Пол Герритс рассказывает: «Как только мы возвращались на крупную базу типа Тай Нинь или Лонг Бинь, можно было дать мамесан блок "Салема", и на следующее утро она приносила столько же косяков, завернутых в целлофан. И стоило это десять баксов и Салем, который мамасан оставляла себе.
Сигареты с марихуаной часто продавались в, как называли их солдаты, «праздничных упаковках»: десять набитых косяков в пластиковой коробке. Стоило эта упаковка сто пиастров или пятьдесят центов.
Один солдат так описывает своё первое знакомство с марихуаной: « Это были волшебные ощущения. Это действовало как обезболивающее и позволило мне забыться. При этом не было ужасных последствий, как от алкоголя. Я не блевал, у меня не кружилась голова, не болел живот. Но я так же забывался, как от бухла. Это был для нас знатное успокоительное.»
Тем, кому было мало марихуаны, могли купить косяк, вымоченный в опиуме (Примечание переводчика: в оригинале OJ), или косяк с героином (Примечание переводчика: в оригинале - skag). Героин и опиум можно было достать в разных формах, несмотря на то, что они были гораздо менее распространены. Дуайт Рейланд, например, вспоминает, что в 1970 году у них в роте был только один человек, кто нюхал героин.
Кроме марихуаны, был еще такой же широко распространенный препарат. Это был амфетамин ((Примечание переводчика: в оригинале speed), обычно продаваемый в форме раствора, и помогавший солдатам либо сохранять бодрость в поле, или праздновать на тыловых базах. Наиболее простым способом достать амефетамин, было купить один из французских препаратов, предлагаемых на черном рынке. Вместе с барбитуратами или другими успокоительными (Примечание переводчика: в оригинале downer), которые называли Number Ten, популярной формой амфетамина был, как его называли морпехи, «лунный сок» (Примечание переводчика: в оригинале – moon juice). Медик морской пехоты Джон Мейер вспоминает, что это был препарат Обесатрол, для борьбы с излишним весом. Мейер говорит, что «я не понимаю, как эта хрень оказалась в Наме. Я не видел там много толстых людей. Думаю, что он был предназначен для черного рынка, для продажи в войска.»
Морпех Терри Шепардсон тоже помнил этот напиток в маленькой бутылке. «Одна чайная ложка каждые восемь часов для контроля за своим весом, но полбутылки делали с тобой чудеса.» Как рассказывал Джон Нийли «выпьешь примерно 15 миллилитров из бутылки в 120 миллилитров, и ты гарантировано не спишь всю ночь, и тебе хорошо.»
Солдаты не употребляли в значительном количестве алкоголь и наркотики, когда были в поле. Опасность такой практики была очевидной. Но уж по возвращении в безопасный тыл, попойки приобретали эпический размах. По классификации Майкла Джексона солдаты делились на бухарей и торчков (Примечание переводчика: в оригинале: boozers and heads) . Вот, что по этому поводу думал Джон Меррелл: «В чем разница, если ты сядешь и выкуришь пару косячков или выжрешь шесть банок пива? Только в том, что пивом тебя снабжает армия. Вопрос в том, нравится тебе теплое пиво или нет.» Как вспоминает Майкл Джексон: «каковы бы ни были предпочтения, когда попадали в тыл, все колбасились как могли. И никто по этому поводу не волновался, все чувствовали себя в безопасности в укрытиях и бункерах.»
Чтобы справиться с тревогой, многие избирали такой простой путь, как забота о насущных вопросах ежедневной жизни, что помогало им отвлечься от мыслей об опасностях боевых. Солдат мог с фанатичной старательностью чистить своё оружие, или усердно перестегивать подсумки на разгрузке или перекладывать содержимое своего рюкзака. Офицерам и сержантам, занимали головы своими повседневными обязанностями, начиная от осмотра ног личного состав и заканчивая снабжением средствами гигиены полости рта.
Для большинства солдат стресс от боя, делал необходимым разрядить или перенаправить свои эмоции. Часто злоба становилась единственным чувством, которое испытывали солдаты. Сержант Вилли Вильямс был свидетелем потерь от своего огня в течении пяти месяцев 1966 года. Это заставило его понять, что значит война, и это осознание вызвало в нем волну ненависти. Размышляя над своими чувствами, Вильмс просто говорил: «После всего этого, убийство меня вообще не тревожит.»
Морпех Фил Ягер попал в подобную ситуацию после того, как прошел через свои первые и жестокие бои в районе ДМЗ. «Я не думаю, что со мной было все в порядке там, на Маттер Ридж. По крайней мере, в сравнении со мной сегодняшним. Меня перепрограммировали, чтобы я мог воевать. И я хорошо это делал. Но я выключил свои чувства, ну или попытался это сделать. Я мог испытывать только чувство ненависти. И в этом чувстве я достиг совершенства. Но мне потребовалось много времени, чтобы просто начать возвращаться к нормальной жизни.»
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Пн Сен 02, 2013 3:36 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Солдаты меняются (Часть 4)

Стрелок Том Шульц тоже пытался взять под контроль свои эмоции. «Игры закончились. Теперь надо было отключиться от своих эмоций потому, что эмоции могли убить тебя в бою. Я думаю, что мы становились черствыми к смерти. Конечно, ты чувствовал угрызения совести за то, что ты делал, испытывал любовь к близким и все такое, но ты не мог быть с этим глубоко связан или ты терял будущее и мог совершить ошибку. Это был такой способ выживания. Я пошел таким путем.»
Полностью избавиться от эмоций было невозможно, однако, в качестве компромисса, солдаты старались оставаться равнодушными. Некоторые воспринимали свои действия как не что иное, как часть своей работы. Эд Хобан старался воспринимать то, что ему приходилось делать, как «то. Что я должен был делать, и в то время это было моей обязанностью. Тогда это была работа, как работа. Я думаю, что каждый, кто попал в эту ситуацию, чувствовал себя так же.» В то же время другие могли скрывать свой страх под маской рациональности: тебе никак не поможет, если ты будешь волноваться. Вот поэтому лучше ни о чем не думать.»
Пол Герритс использовал оба способа, чтобы побороть свою тревогу. Он описывал своё состояние как «хорошее, пока я был там. Я выполнял свой долг. Я старался выполнить свой долг как можно лучше, и не жаловался. Если случалось то, что я не мог контролировать, то почему я должен был об этом волноваться? Зачем переживать о том, что тебе не подвластно?»
Как и многие его однополчане, Дэн Крейбель выбрал такое отношение к происходящему, что это все не имеет никакого серьезного значения. Его разумное объяснение казалось логичным любому, кто был на боевых, и понимал, что он оттуда может не вернуться.
«Я никогда до конца не понимал, что я здесь делаю. Я впадал в ошеломление от этого и других подобных вопросов, и я подчинял их одной мысли, что это все ничего не значит. Мы тогда так говорили: «Хер с ним, это ничего не значит!» Мы так говорили обо всем. Как бы грубо это не звучало, это было расхожей фразой. Твоего лучшего друга, твоего партнера по картам могли убить. Ты должен был произнести это фразу и идти дальше. «Это не имеет значения. Ты выиграл. Все в порядке.» Ты просто выходил из состояния оцепенения.»
Единственной проблемой такого подхода было то, что не всем солдатам удавалось по-настоящему убедить себя в этом. Джефф Юшта считает, что такое безразличие было только маскировкой истинных чувств. «Когда ты терял своего хорошего друга – это было больно. Когда парни уезжали домой – это было больно. Ты одевал защитную маску, и говорил себе, что «ничто ничего не значит». Но в глубине души ты понимал, что это не так.»
Хорошая шутка также помогала переносить трудности ежедневного существования, и была востребованным товаром, когда взвод был в джунглях. Но война была пропитана черным, висельным юмором, служившим фасадом показной крутости и легкомыслия. Подобно мозоли на теле, черный юмор и сардонический смех прятали боль и горе вглубь души. Отпустить шутку по поводу смерти помогало солдатам преодолеть свой страх перед смертью, воспринять более просто убийство, принизив противника до уровня жалкого подобия человеческого существа. Головы мертвых врагов, украшенные дивизионными нашивками, солнечными очками, сигаретами или панамами, снижали значимость смерти и помогали иметь с ней дело. Немногие солдаты калечили мертвецов или брали части тел в качестве трофеев. Такие сувениры иногда приносились в бараки или даже отправляли почтой домой. Происходившее в джунглях часто освобождало проявления черного юмора в тех, кто испытывал трудности с нормальными эмоциями. Майк Мейл вспоминает один случай, который он считал весьма смешным в 1967 году, пока он не напомнил о себе совсем по-другому через 20 лет.
«Мы атаковали позиции полка АСВ. Мы были на броне, и наши БТРы попали в дерьмо. Оказались в самом центре боя. Вокруг было столько тел, лежавших друг на друге. Мертвые и раненные – все в одной куче. … Там был мертвец, ноги его были вытянуты. Наш механик-водитель повернулся ко мне, а я сидел за пулеметом в башне прямо за его люком, и говорит: «Смотри, что сейчас будет.» Он проехал по ногам трупа, и тяжесть БТРа на его ногах заставила труп сесть. Он сел и прямо впечатался лицом в борт нашего БТРа. Это было просто отвратительно. Но, Господи, - тогда мы просто чуть не умерли от смеха. Как бы это не было омерзительно, мы тогда думали, что это очень смешно. Механик-водитель, повернулся, посмотрел на меня и сказал: «Вот это прикол!». Я смеялся над этим, но потом иногда думал, как же я мог?.»
С другой стороны, хорошая шутка помогала снять остроту боли во время выходов в джунгли. В каждом подразделении были свои шутники, которые как-то делали трудности переносимыми и помогали каждому существовать за пределами своих возможностей. Такие люди были на вес золота потому, что помогали поддерживать дух подразделения.
Как это ни странно, усталость иногда облегчала существование на боевых и помогало преодолеть стресс боя. Апатия от усталости часто давала солдатам чувство неуязвимости, или делала их настолько уставшими, что у них не было сил переживать и волноваться. Вернон Джаник хорошо знаком с этим чувством. «В какие-то дни ты становишься более долбанутым героем, чем остальные. Ты находишься в состоянии, когда тебе все по-фигу. Ты просто идешь вперед и говоришь: «Ипись все конем! По-любому мы это сделаем. Не парься!». Такое у нас случалось сплошь и рядом. Тебя настолько все задалбывает, ты не смотришь, где могут быть ловушки, ты проверяешь бункер, просто спрыгивая в него. Тебе так хочется замочить гука, что ты ни о чем не беспокоишься. Но в другом состоянии ты бываешь предельно осторожным. Это меняется, ты испытываешь смешанные чувства.»
После тяжелых боев и бесчисленных долгих операций, Вилли Вильямс слишком устал, чтобы о чем-то беспокоиться. Каждодневные стресс и усталость полностью изменили его мировоззрение.
«Я не знаю, перестал ли я бояться. Этот вопрос мне не по зубам. Но мне стало все равно. Жизнь перестала для мне что-то значить, я перестал бояться умереть. Если бы это произошло – так тому и быть. Вот такая у меня была позиция. Потом у меня появилось ощущение, что я бессмертен – меня просто не могут убить.»
По мере того, как пехотинцам удавалось приноровиться к опасностям своего занятия, у них также стал появляться цинизм, который изменил их отношение к войне как к таковой. Несмотря на то, что их эффективность в бою возрастала на протяжении первых трех месяцев, их отношение к провозглашенным целям и задачам войны стало сдвигаться в противоположную сторону.
Разочарование присутствовало даже в первые годы участия США в войне, но оно стало более явным и широкораспространенным к середине 1968 года, когда необъявленная война стала совсем непопулярной особенно после наступления Тет и в преддверии президентских выборов. Реальный боевой опыт стал фундаментом в изменении отношения американских солдат к тому, какие цели ставило их правительство во Вьетнаме, и к южновьетнамскому правительству. Это отношение передавалось от ветеранов новичкам, приводя к растущему пессимизму, который перенимался и прививался во взводах и огневых группах – там, где это было действительно важно. Там, что называется на уровне народных масс, солдаты четко знали, за что они воюют. Но в ежедневном изнурительном труде цель становилась невразумительной: чего они надеются добиться в результате своих действий. К сожалению, большинство солдат не могли найти ни одной вразумительной причины, по которой они жертвовали собой или становились свидетелями таких жертв. Понимание необходимости участия в войне во Вьетнаме, которая казалось такой важной в 1965 году, значительно уменьшалась сразу после того как только солдат видел несколько смертей или атак противника или провожал друзей обратно домой. Уверенность в необходимости участия в войне и её целесообразности заменились практическими соображениями, которые, без сомнения, были эгоцентричными.
Несмотря на то, что большинство солдат во Вьетнаме хотели «победить» в некотором высшем смысле, задачей пехотинца в поле было просто выжить и вернуться домой. Эта мысль становилась руководящей действиями почти каждого солдата. Осознание того, что они сражаются, чтобы снова вернуться домой положило конец многим ощущениям, с которыми они отправлялись нести службу во Вьетнаме. Некоторые ветераны говорят, что они сражались за Бога и страну, за то, чтобы остановить распространение коммунизма. Намного больше воевали за свою честь, самоуважение и из инстинкта самосохранения. Для большинства из них не было каких-либо причин значительнее, чем эти.
Многие солдаты, как, например, Стив Фредерик, верили, что Америка справедливо присутствует во Вьетнаме. Он изменил свои взгляды не тогда, когда он вернулся домой, и прошло достаточное время, чтобы Стив смог отделить себя от войны. Как только он попал в первый бой, Стив достаточно быстро отодвинул от себя все философские и политические взгляды. Его мотивация стала намного более простой.
«Тут есть люди, которые хотят тебя убить. Это что-то делает с тобой. А потом, когда это начинает происходить на самом деле, когда ты видишь кровь, кишки и твои собственные руки в крови, тебе приходиться стать другим. Я понял, что случилось со мной. Я был бедный фермер из Айовы, меня привезли сюда и приказали убивать людей. Не имеет значения, что ты думаешь, или что ты делаешь. Важно лишь выжить и остаться живым в течении этого года. Там это было самой важной вещью. Если что-то помешает мне остаться в живых – я должен буду это убить. Это то, что заставляло меня идти в бой. Я не думал, что воюю за свою страну или за спасение Вьетнама. Это был я, Стив Фредерик! И если я не убью, то убьют меня. Все сводилось именно к этому.»
Чувства сержанта Фредерика становились нормой среди солдат во Вьетнаме, еще и потому, что со временем ситуация перестала развиваться. Повсюду боевые успехи стали измеряться попытками, а не достижениями. Нельзя отрицать значения попыток, использование этого мерила дает пространство для оптимизма. Но когда солдаты возвращались сражаться за тот же самый участок местности, когда росли потери на операциях, которые были зеркальным отражением предыдущих, несоответствие между попытками и результатом ослабляло решимость пехотинцев.
Также американские солдаты с презрением относились к вьетнамскому правительству и вооруженным силам АРВ. Большинство солдат считали правительство и АРВ продажными и неспособным воевать. Это приводило к тому, что с развитием войны, американцы стали задавать себе вопрос: ради чего мы переносим все эти трудности? Гарри Бракер вспоминает, как в 1966 году его солдаты любили отпускать шутки в адрес вьетнамского правительства. Когда Гарри лежал в госпитале с малярией, жена вице-президента Нгуен Као Ки приехала в госпиталь и стала раздавать зажигалки раненым американцам. Общие чувства выразил сосед Баркера по койке: «Слышь, парень, я кажется заразился, взяв это дерьмо.»
В апреле 1967 года Его Преподобие Др. Мартин Лютер Кинг в своей «Декларации Независимости от Войны во Вьетнаме» отметил, что во время конфликта, кроме обычного процесса очерствления, которому подвергаются солдаты на любой войне, «мы добавили цинизма к восприятию смерти, поскольку наши части, находящиеся во Вьетнаме после короткого времени осознали, что они не воюют ни за одну цель, которые мы провозглашали.»
Становясь свидетелями смерти своих товарищей, новичкам все труднее становилось объяснить, почему они тратят свои жизни, если смертей становиться все больше. Морпеху Джеку Фрейтагу понадобилось немного времени, чтобы понять, что «Мы не сражались за демократию или за свободу страны. Я понял, что большинство людей в этой стране не хотят нас видеть здесь. Клянусь, я был в сотнях деревень, и никогда не слышал, чтобы вьетнамец подошел ко мне и сказал, что в деревне есть партизаны. Мы спрашивали их: «Где Вьетконг?». Но они все были Вьетконгом. Они кормили и одевали их, они давали им убежище. И я думал, что когда мы будем тут, то все будет по-другому. Я думал, что люди с юга, будут на нашей стороне. Было очевидно, что это не так. Мы сражались чтобы выжить самим, и чтобы выжили наши друзья. Я не думаю, что мы сражались за демократию и свободу этой страны, потому, что мы знали, что дело не в этом.»
Справляясь со страхами и трудностями, солдаты сражались с тем, что они считали источником страха и раздражения. У них развивалась ненависть. Майк Мейл вспоминает, как в нем росла ненависть, просто потому, что он был испуган.
«Там была возможность, что они тебя убьют. И чем больше такая возможность была, тем наши чувства росли сильнее и сильнее. Мне казалось, что мы нужны южным вьетнамцам. Когда я впервые попал сюда, я был под впечатлением, что я здесь, чтобы им помочь. Но потом я понял, что большинство из них не хочет нас здесь видеть. Им было проще принять коммунизм, чем получать по жопе с двух сторон. И я предполагаю, что ненависть возникала от того, что мы были разочарованы. Это был единственный способ защитить себя.»
Большинство солдат уравнивали своих врагов и любые препятствия для своего выживания, считая их просто опасностями. Такие чувства принижали врага, сводя его значение до обычного препятствия на дороге домой. Лейтенант Майкл Лэннинг видел противника именно в этом свете. Свою задачу как офицера он видел в преодолении таких препятствий, в обеспечении выживания всех своих людей, а не в том, чтобы содействовать целям своей нации или каким-либо еще великим идеям. Лозунг лейтенанта Лэннинга выразил один из его подчиненных, и это была сконцентрированная мысль, присущая большинству пехотинцев: «Не важно, кто прав, важно кто останется в живых! (Примечание переводчика: В оригинале “It’s not who’s right, but who’s LEFT!”)
Чем больше трупов видели солдаты, тем легче им становилось нажимать на курок. Люди взрослели в условиях невозможности посмотреть со стороны на то, за что они воюют. Они просто отбрасывали те причины, которые считали ложными. Вот как кратко описывает это состояние Вилли Вильямс: «Когда я впервые заметил человека и выстрели – это было тяжело. После того, как я увидел как умирают наши парни – стало гораздо легче нажимать на курок. Все, что я делал, было для того, чтобы выжить.»
Морпех Винс Олсон чувствовал себя также, после того, как увидел «много смертей и много боев за короткое время (1967-1968), пока я был там. Меня вообще не волновало, когда я стрелял в ВК или АСВ. Даже сейчас это меня не волнует, ведь я был в бою. Меня, наверное, сильнее волновало, чтобы я смог выстрелить первым и попасть, прежде, чем погибнет кто-то из наших парней. Я думаю, что если ты видел, как враг убил твоего товарища, это ложилось грузом на твою совесть.»
Превращение в солдат носило регрессивный характер. Люди чувствовали, что они каким-то образом становились хуже, чем были раньше. У них появлялись причины действовать жестоко, они видели достаточно жестокости, направленной против них, чтобы заставить их платить той же монетой. Возможность смерти убедила их в том, что они не могут больше следовать гуманным чувствам в бою, это был выбор между физическим выживанием и утонченностям цивилизованного и далекого мира. Большинство солдат научились убивать, но, как Виллиам Харкен, не испытывали от этого удовольствия. В бою реакция на происходящее была обычно мгновенной, и такое запрограммированное поведение преобладало над многими человеческими внутренними чувствами. Вот как описал это Стив Фредерик: «Что человек сделает, когда ему придется выбирать? Умереть или выстрелить? Маловероятно, чтобы он выбрал первое.»
Герри Баркер рассуждает об этом более философски:
«Никто не возвращается с войны с чувством самоуважения. Это самая значительная потеря. Тот, кто прошел через Вьетнам понимает, как ему было страшно. Ты мать родную продашь, чтобы только не высаживаться из вертушки. Не думаю, что кто-то из нас вернулся с ощущением успеха. Есть ощущение, что тебя ограбили. Ты был ранен. Ты не очень хорошо делал то, что в тебя закладывали с детства, и ты потерял чувство безнравственности. Ты понимаешь, что тот семнадцатилетний парень, обладавший большими, чем ты, способностями мог быть убит. Это просто выбивает у тебя почву из-под ног. Ты уже не тот человек, что был раньше.»
Даже в войнах, происходивших по более понятным причинам, действия солдат на поле боя сконцентрированы на выживании. По словам ветерана Второй Мировой Войны «Если мы убивали – мы оставались в живых. А за что там мы сражались, не имело никакого значения.»
Аналогичные выводы сделал журналист Уорд Джаст в 1966 году. «Все аргументы и сомнения становятся неуместными, когда люди сражаются за свою жизнь. Смысл заключается в том, что солдаты не воюют по какой-то причине или за какую-то идею, попав на войну, они сражаются за себя и своих друзей.»
Рядовой Том Шульц: «Все, с кем я встречался на войне, может быть кроме офицеров старше капитана, все думали только о том, как вернуться домой живыми.»
Вот как рассказывает о своих ощущениях Дэн Крейбель: «Когда я туда ехал, я верил, что есть хотя бы одна причина мне там быть. Когда я попал во Вьетнам, я понял, что это не так. Время шло, и мои ощущения становились все хуже и хуже, во мне появились антивоенные настроения, я вернулся домой полностью очерствевшим, и уж совсем излечившись от патриотизма.
Наши враги были готовы умереть, по-настоящему умереть за то, что во что они верили. По крайней мере, многие из них. А мы нет. Все, чего мы хотели, это уехать домой. Так было на моей войне.»
Дуайт Рейланд решил, что он попал во Вьетнам, потому, что у него не было выбора. «Ты ничего не мог сделать. Ты знал, что должен будешь быть здесь какое-то время. Ты спрашивал: «Почему?». Было не похоже, что ты чего-нибудь смог здесь добиться. Ты не мог сказать: «Сегодня мы завоевали пару квадратных миль около А Шау», потому, что как только мы уходили оттуда, все, что мы завоевали доставалось снова врагу. Это казалось пустой тратой времени. Так какой был смысл это делать? Ты просто убеждал себя, что это черная полоса в твоей жизни. Ты должен был пройти через это, выбраться отсюда, и забыть об этом.»
Причиной того, что солдатам было так тяжело осознать причину воевать во Вьетнаме, за исключением необходимости лично им остаться в живых, было то, что они сражались за выдуманный Вьетнам, существовавший в воображении американских политических лидеров. На самом деле такого Вьетнаме не существовало.
Не только солдатский и сержантский состав испытывал непонимание того, за что им приходиться умирать. Бригадный генерал Дуглас Киннард опросил в 1974 году 110 американских генералов, служивших во Вьетнаме, и 70% из них признались, что никогда полностью не понимали американских военных задач во Вьетнаме.
Как заметил Ричард Огден: «Сражаться, чтобы остаться в живых это одна задача, сражаться, чтобы остаться человеком – совсем другая.»
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Чт Окт 24, 2013 3:31 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Предлагаю уважаемому сообществу плод своего переводческого труда - очередную главу из Life in a Year.

Наступательные операции (часть 1)
Наступательные операции.
29 марта 1968
Дорогие Мама и Папа!
Я был очень рад получить вчера ваше последнее письмо. Мы по прежнему в поле, и здесь очень жарко. Так жарко, что не хватает воды, чтобы спасти организм от обезвоживания. По слухам, нам придется какое-то время пробыть здесь. Я постараюсь написать, когда у меня будет время, но боюсь, что не смогу это делать так же часто как и раньше.
Ну вот, мне осталось уже меньше шести месяцев в этой мерзкой армии. Я наконец смогу распрощаться с этими местам и сказать «Здравствуй, Висконсин!». Конечно же, я скучаю по вам, и буду рад вернуться домой и снова начать нормальную жизнь. Жить, чтобы мне не приходилось кого-нибудь убивать и стараться выжить, как здесь.
Я надеюсь, что Гарольд не попадет в армию потому, что они засунут его сюда прежде, чем он поймет, что с ним происходит. Я должен закончить письмо, потому, что скоро прилетит вертолет.
Любящий Ваш сын,
Лен

Высшие силы, которые планировали высадку пехотных частей в отдаленные районы Вьетнама, рассчитывали на то, что там будет находиться противник. Но то, что штабные офицеры и разведка считали счастливой случайностью или блестящей возможностью, встречалось пехотинцами, которые должны были выполнить эти задания, со скептицизмом и мрачными предчувствиями. Для пехоты, которую везли в поле на вертолетах, БТРах, десантных судах или просто топавшую на своих двоих, это означало совсем другую деятельность, которая, скорее всего, будет мало приятной.
Для пехотинцев во Вьетнаме, вертолеты часто были предвестниками боя и смерти, а хлопанье их лопастей до сих пор у ветеранов ассоциируется с горькими и тяжелыми воспоминаниями. Вспоминает Стив Фредерик: «Вертолеты всегда пугали меня. Даже сейчас, когда я слышу их звук, моё сердце бьется сильнее потому, что я налетал на вертушках много часов, и почти каждый такой полет заканчивался боем. Это были чрезвычайно тревожные моменты. Что ты знаешь, сынок, о спешке?!? Вот когда где-то что-то происходит, а тебе надо туда быстро попасть, вот это спешка!»
Начало любой новой операции сопровождалось знакомым предчувствием и страхом. Это было прелюдией к рутине, которую с горечью описывает Пол Меринголо:
«Мы собрались до прибытия вертолетов. Кроме обычного снаряжения мы несли дополнительные пайки и боеприпасы. Каждый сгибался под тяжестью рюкзака. Наш взвод был головной группой. Это означало, что мы летим первой вертушкой. Мы разбились на группы по шесть человек, встали на противоположных сторонах взлетной полосы, и стали ждать вертолет. Много в это время не разговаривали – все были в своих мыслях. Мыслях о том, что нас там ждет, и страхах, которые эти мысли порождали. Я помню, как выглядели и как ревели заходившие на посадку вертолеты. Их было десять или восемь. Звук вертолетных лопастей, я думаю, будет всегда звучать в наших ушах.
Нам приходилось прилагать все усилия, чтобы залезть в вертолет со всем нашим снаряжением. Взяв всех на борт, вертолеты брали курс на горы, и навстречу с неизвестностью».
Пехотинцы занимали места на полу вертолета так, как они привыкли или им было удобно. Некоторые сидели, свесив ноги в открытые двери, одни выбирали места внутри, садясь спиной к моторному отсеку. Другие садились спиной к сидениям пилотов. Кто-то садился на каски, как для удобства, так и для безопасности. Пока они ждали, всплеск адреналина начинал с удивительным головокружением заполнять организм. Затем сердца начинали биться чаще, в унисон двенадцатиметровым лопастям, по мере того, как пилоты добавляли газ, выбирали угол тангажа и поднимали вертолеты в горячий влажный воздух.
Поднявшись в воздух, солдаты вдели под собой зелено-коричневые джунгли, рисовые поля, и война вдруг отдалялась на безопасное расстояние. Несмотря на то, что полеты от баз в поле были относительно недолгими, впечатления от них могли быть очень приятными. Стив Фредерик вспоминал, что «там, наверху, было градусов на 10 прохладнее». По время сезона дождей, как помнит Мэттью Бреннан, «ветер от лопастей разгонял дождь и сушил нашу одежду». Роберту Эмери нравилось летать потому, что как только вертолет набирал высоту, он ощущал себя вырванным из ужасающих реалий войны. «Ты видел прекрасный вид под собой. И ты не видел смерти и разрушений, не чувствовал их запаха». Но для пехотинцев подобные удовольствия были всегда короткими. Внизу их ждала война, напоминавшая о себе воронками бомб, в которых отражалось солнце, и эти воронки простирались до самого горизонта.
Несмотря на то, что солдаты в полете наслаждались короткой передышкой от жары и не дружелюбного окружения, они также были в напряженном состоянии и чувствовали тревогу. Вот как это описывает сержант Фредерик: «Страх. Вот что это было. Начинало сосать под ложечкой». Но страх, как считает Фредерик, можно было частично контролировать, занимая своё внимание каким-либо делом: проверить своё снаряжение или помочь другим. В то же время, и вертолетчики, и пехотинцы внимательно смотрели вперед, чтобы не увидеть красный дым или зеленые трассеры – свидетельства того, что зона высадки находиться под огнем противника.
Вертолеты были наиболее уязвимы при заходе на посадку, и большинство солдат были уверены в том, что их вертушки были большими, медленными, легко пробиваемыми целями. Стрелок Пол Боэм пытался представить вертолет так, как его видел противник, то есть сквозь прицел винтовки. И это было не тем представлением, что внушало уверенность. Как и многие солдаты, Боэм вставал на полозья вертолета, когда тот шел на посадку, считая, что чем быстрее он выскочит из «этой консервной банки», тем у него больше шансов уцелеть.
Джефф Юшта испытывал те же ощущения по поводу высадки из громоздкого СН-46 Sea Knight (http://olive-drab.com/images/id_ch46_sea_knight_05_700.jpg), который перевозил их подразделение морпехов в 1969-1970 годах.


Однако, уязвимость вертолетов на поверку оказалась частично обманчивой, и опыт снизил недоверие Юшты к этому средству передвижения. «Сначала мы думали, что одна пуля подает в вертолет, и он грохнется на землю. Но нужно было приложить много усилий, чтобы перебить топливный провод или что-то еще, чтобы значительно повредить вертолет».
Попасть в головной вертолет, или в «первую волну» было наиболее волнительным. Головные вертушки заходили на посадку в неизвестное место, на земле не было дружественных войск, которые могли оказать поддержку в случае нападения противника. Страх и возбуждение в такие моменты дополняли друг друга.
Сержант Дональд Путнам находил это возбуждающим, но и очень страшным. «Ты летишь туда, и не знаешь, что тебя там ждет. Там могло сидеть 3-4 парня, которые хотели немного пошуметь. Там могло быть 3-4 десятка парней. А могла быть и тысяча. …. Было как-то страшновато от неизвестности».

http://www.usmilitariaforum.com/uploads//monthly_03_2009/post-1580-1237582657.jpg
Сержант Майкл Джексон вспоминает: «В случайности нет ничего хорошего. Если зона высадки была заминирована, или там нас ждала засада – мы точно попадали в неприятности».

http://bullwhipsquadron.org/Portals/0/Gallery/Album/5/Blues%20out%20of%20hot%20LZ.JPG

Последующие рейсы часто оказывались столь же опасными. Ограниченный размер многих посадочных площадок позволяли посадить одновременно 1-2 вертолета. Терри Массер говорит, что «опыт показал, что чарли знали, что остальные вертолеты сядут в то же место. Если враг там был, солдаты, прибывающие вторыми или третьими рейсами, могли попасть под такой же обстрел, как и солдаты первой высадки».
Вертолеты были привлекательной целью для противника в любое время. И это знали солдаты, которые ждали своей очереди лететь в зону, где шел бой. Дэннис Фойел ждал, когда его взвод погрузят в вертолеты. Это было летом 1969 года, когда его батальон, сражавшийся в 1-ой Боевой Зоне, вступил в бой с частями 1-го полка Вьетконга в долине Хиеп Дак. «Чтобы забрать первую часть батальона прилетело 17 или 18 вертушек. Когда пришла очередь нашего взвода, их было только 3 или 4. Я запомнил этот полет в зону высадки, где шел бой. Вертушка летела, задевая брюхом верхушки деревьев. Я был пулеметчик, и пытался огнем помочь бортовому стрелку. Пилоты сделали своё дело на отлично, но ветки хлестали по вертолету каждую секунду. Это изматывало нервы».
К счастью, «горячие» зоны высадки были относительно редкими. Джерри Джонсон вспоминает, что когда он служил в 1-й Пехотной Дивизии, из его пятидесяти с лишним высадок, только 4 или 5 были «горячими». По статистике, из 5260 американцев, погибших во время войны в вертолетах, 43% погибли в результате аварий, и только 8% армейцев и 4% морпехов были убиты на борту вертолета. Но как бы ни были редкими такие случаи, пехотинцы достаточно насмотрелись на изуродованные останки пилотов и солдат, искореженные фюзеляжи вертолетов, застрявших в деревьях, горящие на земле вертушки. И это, безусловно, оказывало своё действие на восприятие вертолетной высадки, как опасного мероприятия.
Когда Рэнди Хользен служил в 1-й Кавалерийской дивизии, он видел упавшие санитарные вертолеты и вертолеты огневой поддержки, но ни разу ему не довелось увидеть падение транспортного вертолета во время высадки. Но, несмотря на это, он признает, что страх быть убитым всегда прочно сидел у него в голове.
Роберт Эмери, гранатометчик из разведывательного взвода 1-й Кавалерийской Дивизии, был единственным выжившим в вертолете, упавшим при взлете из зона высадки в долине Ия Дранг в 1966 году. «Хьюи» в котором летел Эмери поднялся над деревьями, и в этот момент, пули начали прошивать машину. То, что произошло потом, стало для Эмери ночным кошмаром:
«Я слышал чанк, чанк, чанк – это пули проходили через фюзеляж. Одна из них прошла через пилота. Я видел это потому, что сидел в «жопе дьявола» - мы так называли место за пилотом. Другая пуля попала в канистру с водой, осколки попали мне в ногу. Тут наш санитар дико закричал. Он сидел между пилотами. Он орет, а я тут вижу огромную сверкающую вспышку, и вертушка падает. Я выпал из вертолета на спину. Потерял сознание. Не помню, сколько я так пролежал».
Эмери лежал без сознания, когда солдаты противника стали обыскивать место аварии. Кто-то из вьетконговцев ударил его прикладом по голове, и ушел. Эмери провел всю ночь один в джунглях, а на утро его нашли и спасли.
Зоны высадки практически всегда подвергались артиллерийскому или воздушному обстрелу перед высадкой пехотных подразделений. После артиллерийской или ракетной подготовки, боевые вертолеты продольным огнем обстреливали зону высадки из пулеметов, а бортовые стрелки с каждого транспортного вертолета пулеметным огнем обрабатывали окружающую местность, перед тем, как вертушки заходили на посадку, чтобы освободиться от своего живого груза. В свою первую вертолетную высадку Пол Боэм был во второй волне, и не был свидетелем артиллерийской подготовки. Вот как по его словам это было: «Летим. И вдруг бортстрелок открыл огонь. Я чуть не обосрался. Думаю «Господи, я же умер!»». Но эта стрельба была не ответом на огонь противника, это была просто обычный порядок действий.
Обычной была и ситуация, хотя об этом и редко пишут, когда в спешке и возбуждении высадки, пехоте приходилось выпрыгивать из вертушек с высоты полутора и больше метров. Травмы от этого были неудачными, но не редкими. Эту цену приходилось платить, если вертолетчики, опасаясь огня противника или замаскированных ловушек, не хотели сажать машины на землю.
Терри Массер вспоминает эти прыжки с горечью, познав их на собственном опыте.
«Когда вы смотрите фильмы о Вьетнаме, а там показывают высадку в «горячей» зоне, то каждый вертолет приземляется. Я не помню ни одного случая, пока я там был, чтобы вертушка, на которой я летел, села на землю. Другими словами, мы выпрыгивали с высоты 2-3 метров. Особенно плохо было, когда зона высадки была покрыта слоновьей травой. Конечно, никто не знал, какой она была высоты. Поэтому вертушка зависала над ней, и нам приходилось прыгать. Вдруг придется прыгать с трех метров? Это было жестко!
В то время я весил 66 килограмм, плюс почти треть моего веса составляло моё снаряжение. В учебке в Форт Беннинг вертушки всегда приземлялись. Здесь я понял, что в «горячей» зоне высадки вертушки никогда не садятся. Пилоты снижаются до самой безопасной с их точки зрения высоты, и тебе надо выпрыгивать. Я думаю, что у нас было больше ран от прыжков из вертушек, чем от огня противника в таких зонах высадки.
Пулеметчик Лейн Андерсон вспоминает, как он лежал в госпитале, а его соседями по палате было шестеро солдат из 198-й Легкой Пехотной Бригады, все со сломанными ногами и травмами позвоночника, полученными при высадке с вертолета. Искалеченный лейтенант убедил Леонарда Датчера написать, что «выпрыгивать из вертушки это не самое приятное дело, но здесь это приходилось делать каждый раз».
В редких случаях, выпрыгнуть из вертушки солдатам помогал озверевший от страха бортовой стрелок. Джерри Джонсон однажды получил такую помощь – пинок под зад. Ему это очень не понравилось.
«Я думаю, что они боялись садиться, чтобы хвостовой винт не застрял в деревьях или что-то в этом духе. Это был плохой выход. Бортстрелок пнул меня в задницу. Я стоял и ждал, когда выпрыгнет Чеу Хой, (Примечание переводчика: Чеу Хой (Chieu Hoi) – перешедший на сторону южного правительства солдат Вьетконга) стоявший впереди меня. Я чуть не убил Чеу Хой. Я упал прямо на него. Мне повезло увидеть этого бортстрелка через несколько высадок, и я сказал ему: «Еще раз так сделаешь – ты, билиад, мертвец!»».
Попав на землю, видимость для солдат и экипажей вертолетов была сильно затруднена поднимавшимися в жаркое небо от вращающихся на полной скорости винтов пылью и мусором. Было трудно смотреть, еще труднее слышать друг друга. Солдаты присев, пытались понять, где кто находиться, и потом продирались сквозь слоновью траву и сломанные ветки. Солдаты старались идти быстро, чтобы как можно быстрее выйти и обеспечить безопасность зоны высадки, или чтобы выбраться с открытого пространства. В любом случае, это было совсем не похоже на то, что было в учебке.
Вспоминает Джефф Юшта: «В Корпусе Морской Пехоты нас учили лобовым атакам в рамках тактики Второй Мировой Войны, а здесь нам пришлось воевать в густых джунглях. Мы выскакивали во Вьетнаме из вертолетов, и предполагалось, что мы будем бежать, развертываясь веером. СН- 46 поднимал на борт 14 пехотинцев, предполагалось, что они развернуться шеренгами по семь. Первым солдат должен был пробежать около 100 метров перед тем, как залечь. Остальные должны были залегать с интервалом 15 метров или около того. Ну…. Пробежать мы могли метров 10. Потом ты утыкался в препятствие, которое нельзя было обойти. Чтобы понять это нужно было совсем не много времени. Если ты был первым на выходе из вертушки, ты старался как можно быстрее упасть потому, что за тобой шло еще семь человек, а оказаться внизу кучи тел было самым безопасным местом».
Нервное возбуждение достигало своего максимума непосредственно перед высадкой, но оно быстро проходило, и солдаты действовали уже автоматически. Попав на землю, солдаты чувствовали себя немного спокойнее. Они были среди своих, да и высокая трава в зонах высадки обеспечивала относительное укрытие. Однако, Терри Массер считал, что было сложно поддерживать контакт с остальными, когда надо было выходить с места высадки.
«Будучи радистом, я, по крайней мере, не должен был думать, куда нам идти. Я просто шел следом за взводным или за командиром отделения. Я меня не было другого выбора. Но это была трудная задача, держаться за командиром в условиях общей неразберихи. Если ты начинал петлять в слоновьей траве, то мог легко потерять всех из виду. Если командир попадал под огонь, он останавливался, но я продолжал бежать. Вот и приходилось учиться, что можно делать, а что нельзя, прямо во время первых высадок. Самым важным, было умение выбраться из зоны высадки, особенно, если она была под обстрелом».
Даже если высадка проходила в спокойной обстановке, солдаты не испытывали иллюзий, что противник не знает о их присутствии. Но силы противника могли быть окружены, отрезаны или подавлены огнем, если бы они решили принять бой. С этой мыслью пойнтмен начинал идти по указанному направлению, и остальные следовали за ним. Охота начиналась. Иногда они действовали небольшими группами, используя тактику противника «бей и беги». В других случаях, они охотились как индийские раджи, когда сотни солдат шли через кусты и выгоняли противника на поджидавшую его засаду, артиллерию или авианалет. Иногда охота была успешной.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Чт Окт 24, 2013 3:31 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Предлагаю уважаемому сообществу плод своего переводческого труда - очередную главу из Life in a Year.

Наступательные операции (часть 1)
Наступательные операции.
29 марта 1968
Дорогие Мама и Папа!
Я был очень рад получить вчера ваше последнее письмо. Мы по прежнему в поле, и здесь очень жарко. Так жарко, что не хватает воды, чтобы спасти организм от обезвоживания. По слухам, нам придется какое-то время пробыть здесь. Я постараюсь написать, когда у меня будет время, но боюсь, что не смогу это делать так же часто как и раньше.
Ну вот, мне осталось уже меньше шести месяцев в этой мерзкой армии. Я наконец смогу распрощаться с этими местам и сказать «Здравствуй, Висконсин!». Конечно же, я скучаю по вам, и буду рад вернуться домой и снова начать нормальную жизнь. Жить, чтобы мне не приходилось кого-нибудь убивать и стараться выжить, как здесь.
Я надеюсь, что Гарольд не попадет в армию потому, что они засунут его сюда прежде, чем он поймет, что с ним происходит. Я должен закончить письмо, потому, что скоро прилетит вертолет.
Любящий Ваш сын,
Лен

Высшие силы, которые планировали высадку пехотных частей в отдаленные районы Вьетнама, рассчитывали на то, что там будет находиться противник. Но то, что штабные офицеры и разведка считали счастливой случайностью или блестящей возможностью, встречалось пехотинцами, которые должны были выполнить эти задания, со скептицизмом и мрачными предчувствиями. Для пехоты, которую везли в поле на вертолетах, БТРах, десантных судах или просто топавшую на своих двоих, это означало совсем другую деятельность, которая, скорее всего, будет мало приятной.
Для пехотинцев во Вьетнаме, вертолеты часто были предвестниками боя и смерти, а хлопанье их лопастей до сих пор у ветеранов ассоциируется с горькими и тяжелыми воспоминаниями. Вспоминает Стив Фредерик: «Вертолеты всегда пугали меня. Даже сейчас, когда я слышу их звук, моё сердце бьется сильнее потому, что я налетал на вертушках много часов, и почти каждый такой полет заканчивался боем. Это были чрезвычайно тревожные моменты. Что ты знаешь, сынок, о спешке?!? Вот когда где-то что-то происходит, а тебе надо туда быстро попасть, вот это спешка!»
Начало любой новой операции сопровождалось знакомым предчувствием и страхом. Это было прелюдией к рутине, которую с горечью описывает Пол Меринголо:
«Мы собрались до прибытия вертолетов. Кроме обычного снаряжения мы несли дополнительные пайки и боеприпасы. Каждый сгибался под тяжестью рюкзака. Наш взвод был головной группой. Это означало, что мы летим первой вертушкой. Мы разбились на группы по шесть человек, встали на противоположных сторонах взлетной полосы, и стали ждать вертолет. Много в это время не разговаривали – все были в своих мыслях. Мыслях о том, что нас там ждет, и страхах, которые эти мысли порождали. Я помню, как выглядели и как ревели заходившие на посадку вертолеты. Их было десять или восемь. Звук вертолетных лопастей, я думаю, будет всегда звучать в наших ушах.
Нам приходилось прилагать все усилия, чтобы залезть в вертолет со всем нашим снаряжением. Взяв всех на борт, вертолеты брали курс на горы, и навстречу с неизвестностью».
Пехотинцы занимали места на полу вертолета так, как они привыкли или им было удобно. Некоторые сидели, свесив ноги в открытые двери, одни выбирали места внутри, садясь спиной к моторному отсеку. Другие садились спиной к сидениям пилотов. Кто-то садился на каски, как для удобства, так и для безопасности. Пока они ждали, всплеск адреналина начинал с удивительным головокружением заполнять организм. Затем сердца начинали биться чаще, в унисон двенадцатиметровым лопастям, по мере того, как пилоты добавляли газ, выбирали угол тангажа и поднимали вертолеты в горячий влажный воздух.
Поднявшись в воздух, солдаты вдели под собой зелено-коричневые джунгли, рисовые поля, и война вдруг отдалялась на безопасное расстояние. Несмотря на то, что полеты от баз в поле были относительно недолгими, впечатления от них могли быть очень приятными. Стив Фредерик вспоминал, что «там, наверху, было градусов на 10 прохладнее». По время сезона дождей, как помнит Мэттью Бреннан, «ветер от лопастей разгонял дождь и сушил нашу одежду». Роберту Эмери нравилось летать потому, что как только вертолет набирал высоту, он ощущал себя вырванным из ужасающих реалий войны. «Ты видел прекрасный вид под собой. И ты не видел смерти и разрушений, не чувствовал их запаха». Но для пехотинцев подобные удовольствия были всегда короткими. Внизу их ждала война, напоминавшая о себе воронками бомб, в которых отражалось солнце, и эти воронки простирались до самого горизонта.
Несмотря на то, что солдаты в полете наслаждались короткой передышкой от жары и не дружелюбного окружения, они также были в напряженном состоянии и чувствовали тревогу. Вот как это описывает сержант Фредерик: «Страх. Вот что это было. Начинало сосать под ложечкой». Но страх, как считает Фредерик, можно было частично контролировать, занимая своё внимание каким-либо делом: проверить своё снаряжение или помочь другим. В то же время, и вертолетчики, и пехотинцы внимательно смотрели вперед, чтобы не увидеть красный дым или зеленые трассеры – свидетельства того, что зона высадки находиться под огнем противника.
Вертолеты были наиболее уязвимы при заходе на посадку, и большинство солдат были уверены в том, что их вертушки были большими, медленными, легко пробиваемыми целями. Стрелок Пол Боэм пытался представить вертолет так, как его видел противник, то есть сквозь прицел винтовки. И это было не тем представлением, что внушало уверенность. Как и многие солдаты, Боэм вставал на полозья вертолета, когда тот шел на посадку, считая, что чем быстрее он выскочит из «этой консервной банки», тем у него больше шансов уцелеть.
Джефф Юшта испытывал те же ощущения по поводу высадки из громоздкого СН-46 Sea Knight (http://olive-drab.com/images/id_ch46_sea_knight_05_700.jpg), который перевозил их подразделение морпехов в 1969-1970 годах.


Однако, уязвимость вертолетов на поверку оказалась частично обманчивой, и опыт снизил недоверие Юшты к этому средству передвижения. «Сначала мы думали, что одна пуля подает в вертолет, и он грохнется на землю. Но нужно было приложить много усилий, чтобы перебить топливный провод или что-то еще, чтобы значительно повредить вертолет».
Попасть в головной вертолет, или в «первую волну» было наиболее волнительным. Головные вертушки заходили на посадку в неизвестное место, на земле не было дружественных войск, которые могли оказать поддержку в случае нападения противника. Страх и возбуждение в такие моменты дополняли друг друга.
Сержант Дональд Путнам находил это возбуждающим, но и очень страшным. «Ты летишь туда, и не знаешь, что тебя там ждет. Там могло сидеть 3-4 парня, которые хотели немного пошуметь. Там могло быть 3-4 десятка парней. А могла быть и тысяча. …. Было как-то страшновато от неизвестности».

http://www.usmilitariaforum.com/uploads//monthly_03_2009/post-1580-1237582657.jpg
Сержант Майкл Джексон вспоминает: «В случайности нет ничего хорошего. Если зона высадки была заминирована, или там нас ждала засада – мы точно попадали в неприятности».

http://bullwhipsquadron.org/Portals/0/Gallery/Album/5/Blues%20out%20of%20hot%20LZ.JPG

Последующие рейсы часто оказывались столь же опасными. Ограниченный размер многих посадочных площадок позволяли посадить одновременно 1-2 вертолета. Терри Массер говорит, что «опыт показал, что чарли знали, что остальные вертолеты сядут в то же место. Если враг там был, солдаты, прибывающие вторыми или третьими рейсами, могли попасть под такой же обстрел, как и солдаты первой высадки».
Вертолеты были привлекательной целью для противника в любое время. И это знали солдаты, которые ждали своей очереди лететь в зону, где шел бой. Дэннис Фойел ждал, когда его взвод погрузят в вертолеты. Это было летом 1969 года, когда его батальон, сражавшийся в 1-ой Боевой Зоне, вступил в бой с частями 1-го полка Вьетконга в долине Хиеп Дак. «Чтобы забрать первую часть батальона прилетело 17 или 18 вертушек. Когда пришла очередь нашего взвода, их было только 3 или 4. Я запомнил этот полет в зону высадки, где шел бой. Вертушка летела, задевая брюхом верхушки деревьев. Я был пулеметчик, и пытался огнем помочь бортовому стрелку. Пилоты сделали своё дело на отлично, но ветки хлестали по вертолету каждую секунду. Это изматывало нервы».
К счастью, «горячие» зоны высадки были относительно редкими. Джерри Джонсон вспоминает, что когда он служил в 1-й Пехотной Дивизии, из его пятидесяти с лишним высадок, только 4 или 5 были «горячими». По статистике, из 5260 американцев, погибших во время войны в вертолетах, 43% погибли в результате аварий, и только 8% армейцев и 4% морпехов были убиты на борту вертолета. Но как бы ни были редкими такие случаи, пехотинцы достаточно насмотрелись на изуродованные останки пилотов и солдат, искореженные фюзеляжи вертолетов, застрявших в деревьях, горящие на земле вертушки. И это, безусловно, оказывало своё действие на восприятие вертолетной высадки, как опасного мероприятия.
Когда Рэнди Хользен служил в 1-й Кавалерийской дивизии, он видел упавшие санитарные вертолеты и вертолеты огневой поддержки, но ни разу ему не довелось увидеть падение транспортного вертолета во время высадки. Но, несмотря на это, он признает, что страх быть убитым всегда прочно сидел у него в голове.
Роберт Эмери, гранатометчик из разведывательного взвода 1-й Кавалерийской Дивизии, был единственным выжившим в вертолете, упавшим при взлете из зона высадки в долине Ия Дранг в 1966 году. «Хьюи» в котором летел Эмери поднялся над деревьями, и в этот момент, пули начали прошивать машину. То, что произошло потом, стало для Эмери ночным кошмаром:
«Я слышал чанк, чанк, чанк – это пули проходили через фюзеляж. Одна из них прошла через пилота. Я видел это потому, что сидел в «жопе дьявола» - мы так называли место за пилотом. Другая пуля попала в канистру с водой, осколки попали мне в ногу. Тут наш санитар дико закричал. Он сидел между пилотами. Он орет, а я тут вижу огромную сверкающую вспышку, и вертушка падает. Я выпал из вертолета на спину. Потерял сознание. Не помню, сколько я так пролежал».
Эмери лежал без сознания, когда солдаты противника стали обыскивать место аварии. Кто-то из вьетконговцев ударил его прикладом по голове, и ушел. Эмери провел всю ночь один в джунглях, а на утро его нашли и спасли.
Зоны высадки практически всегда подвергались артиллерийскому или воздушному обстрелу перед высадкой пехотных подразделений. После артиллерийской или ракетной подготовки, боевые вертолеты продольным огнем обстреливали зону высадки из пулеметов, а бортовые стрелки с каждого транспортного вертолета пулеметным огнем обрабатывали окружающую местность, перед тем, как вертушки заходили на посадку, чтобы освободиться от своего живого груза. В свою первую вертолетную высадку Пол Боэм был во второй волне, и не был свидетелем артиллерийской подготовки. Вот как по его словам это было: «Летим. И вдруг бортстрелок открыл огонь. Я чуть не обосрался. Думаю «Господи, я же умер!»». Но эта стрельба была не ответом на огонь противника, это была просто обычный порядок действий.
Обычной была и ситуация, хотя об этом и редко пишут, когда в спешке и возбуждении высадки, пехоте приходилось выпрыгивать из вертушек с высоты полутора и больше метров. Травмы от этого были неудачными, но не редкими. Эту цену приходилось платить, если вертолетчики, опасаясь огня противника или замаскированных ловушек, не хотели сажать машины на землю.
Терри Массер вспоминает эти прыжки с горечью, познав их на собственном опыте.
«Когда вы смотрите фильмы о Вьетнаме, а там показывают высадку в «горячей» зоне, то каждый вертолет приземляется. Я не помню ни одного случая, пока я там был, чтобы вертушка, на которой я летел, села на землю. Другими словами, мы выпрыгивали с высоты 2-3 метров. Особенно плохо было, когда зона высадки была покрыта слоновьей травой. Конечно, никто не знал, какой она была высоты. Поэтому вертушка зависала над ней, и нам приходилось прыгать. Вдруг придется прыгать с трех метров? Это было жестко!
В то время я весил 66 килограмм, плюс почти треть моего веса составляло моё снаряжение. В учебке в Форт Беннинг вертушки всегда приземлялись. Здесь я понял, что в «горячей» зоне высадки вертушки никогда не садятся. Пилоты снижаются до самой безопасной с их точки зрения высоты, и тебе надо выпрыгивать. Я думаю, что у нас было больше ран от прыжков из вертушек, чем от огня противника в таких зонах высадки.
Пулеметчик Лейн Андерсон вспоминает, как он лежал в госпитале, а его соседями по палате было шестеро солдат из 198-й Легкой Пехотной Бригады, все со сломанными ногами и травмами позвоночника, полученными при высадке с вертолета. Искалеченный лейтенант убедил Леонарда Датчера написать, что «выпрыгивать из вертушки это не самое приятное дело, но здесь это приходилось делать каждый раз».
В редких случаях, выпрыгнуть из вертушки солдатам помогал озверевший от страха бортовой стрелок. Джерри Джонсон однажды получил такую помощь – пинок под зад. Ему это очень не понравилось.
«Я думаю, что они боялись садиться, чтобы хвостовой винт не застрял в деревьях или что-то в этом духе. Это был плохой выход. Бортстрелок пнул меня в задницу. Я стоял и ждал, когда выпрыгнет Чеу Хой, (Примечание переводчика: Чеу Хой (Chieu Hoi) – перешедший на сторону южного правительства солдат Вьетконга) стоявший впереди меня. Я чуть не убил Чеу Хой. Я упал прямо на него. Мне повезло увидеть этого бортстрелка через несколько высадок, и я сказал ему: «Еще раз так сделаешь – ты, билиад, мертвец!»».
Попав на землю, видимость для солдат и экипажей вертолетов была сильно затруднена поднимавшимися в жаркое небо от вращающихся на полной скорости винтов пылью и мусором. Было трудно смотреть, еще труднее слышать друг друга. Солдаты присев, пытались понять, где кто находиться, и потом продирались сквозь слоновью траву и сломанные ветки. Солдаты старались идти быстро, чтобы как можно быстрее выйти и обеспечить безопасность зоны высадки, или чтобы выбраться с открытого пространства. В любом случае, это было совсем не похоже на то, что было в учебке.
Вспоминает Джефф Юшта: «В Корпусе Морской Пехоты нас учили лобовым атакам в рамках тактики Второй Мировой Войны, а здесь нам пришлось воевать в густых джунглях. Мы выскакивали во Вьетнаме из вертолетов, и предполагалось, что мы будем бежать, развертываясь веером. СН- 46 поднимал на борт 14 пехотинцев, предполагалось, что они развернуться шеренгами по семь. Первым солдат должен был пробежать около 100 метров перед тем, как залечь. Остальные должны были залегать с интервалом 15 метров или около того. Ну…. Пробежать мы могли метров 10. Потом ты утыкался в препятствие, которое нельзя было обойти. Чтобы понять это нужно было совсем не много времени. Если ты был первым на выходе из вертушки, ты старался как можно быстрее упасть потому, что за тобой шло еще семь человек, а оказаться внизу кучи тел было самым безопасным местом».
Нервное возбуждение достигало своего максимума непосредственно перед высадкой, но оно быстро проходило, и солдаты действовали уже автоматически. Попав на землю, солдаты чувствовали себя немного спокойнее. Они были среди своих, да и высокая трава в зонах высадки обеспечивала относительное укрытие. Однако, Терри Массер считал, что было сложно поддерживать контакт с остальными, когда надо было выходить с места высадки.
«Будучи радистом, я, по крайней мере, не должен был думать, куда нам идти. Я просто шел следом за взводным или за командиром отделения. Я меня не было другого выбора. Но это была трудная задача, держаться за командиром в условиях общей неразберихи. Если ты начинал петлять в слоновьей траве, то мог легко потерять всех из виду. Если командир попадал под огонь, он останавливался, но я продолжал бежать. Вот и приходилось учиться, что можно делать, а что нельзя, прямо во время первых высадок. Самым важным, было умение выбраться из зоны высадки, особенно, если она была под обстрелом».
Даже если высадка проходила в спокойной обстановке, солдаты не испытывали иллюзий, что противник не знает о их присутствии. Но силы противника могли быть окружены, отрезаны или подавлены огнем, если бы они решили принять бой. С этой мыслью пойнтмен начинал идти по указанному направлению, и остальные следовали за ним. Охота начиналась. Иногда они действовали небольшими группами, используя тактику противника «бей и беги». В других случаях, они охотились как индийские раджи, когда сотни солдат шли через кусты и выгоняли противника на поджидавшую его засаду, артиллерию или авианалет. Иногда охота была успешной.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Чт Окт 24, 2013 3:33 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Часть 2
Ночные засады.
Несмотря на то, что считалось, что ночь принадлежит врагу, почти каждый вечер по всему Вьетнаму американские войска готовились оспорить право противника безнаказанно перемещаться в это время, организуя малые засады. Одни засады носили оборонительный характер, ставились с целью защиты ночного оборонительного периметра роты или небольшой базы огневой поддержки. Другие заставляли минометные группы противника остаться в этот вечер дома, и обеспечивали своевременное предупреждение об атаке на основные позиции.
Фил Ягер во время службы с 1966 по 1967 год в 3-й Дивизии Морской Пехоты участвовал в 40 или 50 засадах, но ни одна из них была эффективной. Правда, как объясняет Фил, «рядом с ДМЗ было правило для обеих сторон, что дивизии по ночам не ходят».
Перемещение противника по ночам было характерно для центральных и южных районов, и около западных границ, где дислокация противника вынуждала его перемещаться между деревнями. Майк Мейл рассказывает, что его разведрота часто выходила на засады в районе Центрального Нагорья.
«Иногда мы выходили с периметра и шли пешком. Но обычно нас забрасывали на вертушках. Мы всегда выходили когда начинало темнеть. Нас высаживали так, чтобы Чарли не могли увидеть нас, входящими в это место. Пару раз нас высадили слишком рано. За этим надо было следить. Задачей было устроить засаду на гуков, а не дать им поймать нас в засаду. И нам это иногда удавалось. Обычно мы выходили, если получали информацию от разведки, что Вьетконг или АСВ появятся в районе именно этой деревни. Мы выходили на ночную засаду, и наша основная цель была завязать с ними бой».
Засады также ставились на тропах, идущих из Лаоса и Камбоджи во Вьетнам. Их целью было уничтожение противника и блокировка путей снабжения, по которым живая сила, вооружение и припасы поступали из приграничных укрытий далее во Вьетнам. Рота Джерри Джонсона, встававшая засадой по путях проникновения противника на западе от Сайгона, часто сталкивалась с живой силой противника или снабженцами, которые на тяжело груженых велосипедах везли грузы по тропам в джунглях. Даг Куртц также провел много ночей в засадах в Камышовой Долине, надеясь подстрелить перемещавшегося по ночам врага. Иногда их терпение вознаграждалось.
«Мы сидели той ночью в засаде около двух часов. Позицию заняли рядом с небольшим ручьем. Мы любили вставать около ручьев. Они прятали там свои ракеты и другое вооружение. Можно было хорошо слышать как они подходят. Тогда каждый начинал будить своего соседа. Мы просто сидели и ждали, когда они подойдут. Они разговаривали так громко, как будто шли по улице. Кто-то крикнул: «Огонь! Мочи их всех!». Тут все начали стрелять. Мы их всех перебили. Потом мы вернулись на базу потому, что выдали стрельбой место засады. Утром пошли проверить место засады, и притащили трупы на нашу базу Геттисберг».
Мирное население силами самообороны старалось противодействовать вербовщикам и сборщикам налогов от Вьетконга. Взводы Совместного Действия, состоявшие из американских морпехов и вьетнамской местной милиции, устраивали засады около деревень. Дональд Тримбель служил в таком взводе. На второй день своего пребывания в джунглях, он, в составе засадной группы из четырех человек, занял свою позицию. Это было в январе 1971 года. После наступления темноты он увидел солдат противника, расклеивающих листовки и влаги Вьетконга в метрах десяти от своей позиции. Как вполне понятно, он был напуган до смерти.
«Позади меня сидел арвин. (Примечание переводчика: Арвин (от ARVN) – солдат регулярной армии Южного Вьетнама) Я повернулся, и повернул его к себе, потому, что я хотел забрать его М16. Он сжал мою руку, и мы так какое-то время сидели, держась за руки. В то время я не знал, что вьетнамцы любят долго держаться за руки.
Я видел людей, разворачивающих большой флаг прямо передо мной, и уже не было вопросов кто они такие. Я показал арвину на этих людей, и он тоже испугался. Да у меня самого сердце стучало как отбойный молоток. Я сказал арвину открыть огонь, а сам решил выпустить несколько осветительных ракет. Вот я выстрелил ракетами, а арвин из М16 дал очередь в метрах полутора от нас. Только пыль поднялась. Вьетконговцы стали в нас стрелять, ну я быстро отобрал у арвина М16. Эти побежали вниз по тропе, и стали отстреливаться. Пули прошли так близко от меня, что обожгли мне уши. Я отстрелял два магазина, кинул арвину винтовку, и схватил свой М79, пальнул пару раз осветительными, а потом стал стрелять осколочными».



Во время боя второй Взвод Совместного Действия вышел на помощь, но сам попал в засаду, устроенную арьергардом Вьетконга. Никто не пострадал, но это дало Тримбелю короткую передышку.
«Около двух хижинах, мы обнаружили следы как-будто кто-то тащил за ноги свинью. Мы стали заходить внутрь, и не стали бросать туда гранаты. Мы просто вернулись на тропу, сняли флаг, сорвали постеры и вернулись на нашу базу, где я доложил о том, что произошло».
Большинство засад были безуспешными. Однако, хотя американцы часто становились жертвами хорошо подготовленных партизанами засад, и противнику тоже не редко доставалось от небольших групп солдат, тихо ждавших, когда враг войдет в зону поражения. Поэтому многие солдаты предпочитали тактику засад операциям «найти и уничтожить», проводимых силами роты.
Рассказывает Пол Герритс: «Наилучших результатов нам удавалось добиться, когда мы устраивали засаду на старых базах огневой поддержки. Мы оставляли базу, и устраивали засаду в лесополосе в течение 5-6 ночей после нашего ухода. Кто-нибудь приходил, и мы давали ему просраться. Или мы оседлывали тропу. В такие моменты потери противника были самыми большими. Эффективнее всего мы действовали, когда работали маленькими группами и поджидали их».
Сержант Вилли Вилльямс тоже радовался успехом засад, и они нравились ему еще и потому, что ему проще было держать под контролем небольшую группу людей. Но не всем нравились засады, и не все видели в них смысла. Например, Джеф Юшта сомневался в целесообразности отправки группы из четырех человек потому, что иногда по этим группам открывали огонь свои. «Какого пса они посылают четырех человек в самую темноту? Чарли знают местность лучше нас. Они знают, что мы выйдем на засаду. Так вот они и засядут перед нами и будут нас ждать. Такое уже случалось. Но нас по-прежнему продолжают гнать в засады».
Сидение в засаде было нервным делом, но многие солдаты считали это хоть и рискованным делом, но и возможностью посчитаться с противником.
Техника засад могла отличаться для разных подразделений, но обычно рота отправляла на засаду несколько групп по 4 или 6 человек, но некоторые части могли выставить засаду численностью от отделения до взвода.
Расположение засады определялось данными разведки и здравым смыслом командования подразделения. Как рассказывал сержант Стив Фредерик, большинство ночных патрулей в его роте устраивали засады вдоль троп или перекрестков, подобно охотникам, выслеживающим добычу. Часто засадные группы располагались так, чтобы они могли оказать поддержку друг другу.
В каждом подразделении были добровольцы, кому нравилось ходить в засаду. Однако, как правило, отделения выходили на засады по очереди. С приближением сумерек, те, кто отправлялся в засаду, собирались в центре позиции, и ужинали. Потом они красили камуфляжной краской лица, проверяли оружие, патроны, гранаты, мины, осветительные ракеты, и собирались на инструктаж с командиром патруля. Как только становилось достаточно темно, чтобы скрыть их выход с периметра, группы осторожно пробирались на указанные им позиции.
Чтобы двигаться в ночных джунглях, и безошибочно выйти в место установления засады, требовались отличные навыки и уверенность. Просто идти по компасу в темноте было невозможно. В худшем случае, это могло привести к трагедии.

Рассказывает Джефф Юшта: «Вот ты пытаешься пройти 600 метров через джунгли. Выходишь, когда уже темно. Я никогда не встречал никого, кто мог бы пройти по прямой линии с закрытыми глазами. Вот так одна наша группа пошла в засаду, сделала петлю, и вышла на ту часть наших позиций, где не знали, что кто-то ушел в засаду. С периметра по ним окрыли огонь, у них были убитые и раненные».
Солдаты часто боялись, что сами станут жертвой засады противника, пока сами будут выходить на место своей засады. В темноте глаза были бесполезны, и люди становились сильно зависимы от каждого звука. Для их обостренного слуха даже плеск воды во флягах казался оглушительным. Звук металла задевшей ветку винтовки, звук собственных шагов казались способными выдать их местоположение противнику. В головах прочно сидел страх уязвимости и удаленности от основного состава. Пребывание в четырехстах или даже тысяче метров от остальных, вместе с горсткой таких же солдат, заставляло их переговариваться друг с другом или тихо пересвистываться в темноте.
В месте засады солдаты занимали позиции вдоль наиболее вероятных путей подхода противника. Подразделение Фила Ягера обычно осматривало место засады в светлое время суток, чтобы потом по собственным следам придти туда в темноте. «Если до засады было менее 50 метров, то дойти туда по собственным следам, не создавая большого шума, было просто. Мы ходили колонной так, чтобы когда мы выходили на засаду, образовывался полукруг, и каждый был на своем месте. Все, что мы могли сделать это сесть и ждать».
Солдаты располагались друг от друга на расстоянии вытянутой руки, окапываться было запрещено. В темноте предпочитали использовать противопехотные мины Клаймора и разрывные гранаты потому, что они не выдавали расположение солдат.

Винтовки М16 обычно использовали в случае крайней необходимости. Другое оружие было вопросом личных предпочтений, которые были разными для каждого подразделения. Во взводе сержанта Баркера в засаду никогда не брали гранатомет М79, потому, что считали, что их лучше оставить в роте, если засадной группе придется отступать на периметр. Другие предпочитали не брать с собой пулеметы М60 из-за их громоздкости и невозможности с ними тихо передвигаться. Однако, в батальоне где служил Фил Ягер, наоборот, брали в засаду 1-2 пулемета, особенно если приходилось действовать в районе ДМЗ. Основным поражающим фактором были противопехотные мины, установленные в конце и в середине засады.
Никто не мог предположить, что может произойти во время засадного патруля. Во взводе Фили Ягера одного морпеха боднул клыками дикий кабан, а Дональду Путнаму в штанину забралась крыса, когда они сидели в засаде около рисового поля.
Усталость была еще одним врагом, которого, как вспоминает Стив Фредерик, было трудно преодолеть. «У нас с собой не было ничего: ни пончо, ни подстежек, чтобы на этом можно было поспать. Конечно, не предполагалось, что мы будем спать в засаде. Но, Господи, нельзя же не спать весь день и всю ночь! Поэтому мы между собой решали, кто будет спать в эти часы, а кто в следующие».
Во многих подразделениях половина группы спала, пока другая половина была на часах, но нервы и двухчасовые смены делали так, что люди спали очень мало. Санитар Джерри Северсон говорил, что он раздавал таблетки Дексимила тем, кто отправлялся на засаду из состава роты Е, 17-го Кавалерийского полка.
Во время засад все, что могло случиться не так, обычно случалось. Кто-то из спавшей смены мог захрапеть или вскрикнуть во сне. В темноте было очень легко потерять что-нибудь, от ручной гранаты до прибора ночного видения. Санитар морпехов Джон Мейер однажды потерял свои очки.
«Я взял прибор ночного видения и стал смотреть в него. Но что-то было не так. Я не мог навести фокус. Я ничего не видел. Тут я понял, что где-то потерял свои очки. У меня не было шанса найти их в этой темноте. У меня были запасные солнечные очки с диоптриями, это было лучше, чем ничего, но не совсем подходило для поисков в темноте. Но я надеялся отстоять свою вахту без приключений. Все что я мог видеть были очертания спящих товарищей. Пришло время будить моего сменщика. Я не видел где он, но не хотел будить всех, чтобы найти его. Я встал на колени, пополз и стал шарить вокруг себя руками и шептать: «Ски, Ски, где ты?». Тут слышу как кто-то хрипит. Я посмотрел вниз и увидел, что я встал коленом ему на грудь»
Иногда звяканье оружия или скрип обвески внезапно превращал темноту и тени в приближающегося противника. В такие моменты адреналин фонтаном лился в кровь.
Вот как такие ощущения описывал Джеймс Стантон:
«Два часа ночи. Ты борешься со сном. Ничего не происходит. Вдруг ты слышишь как дюжина винтовок одновременно начала стрелять. Вот это адреналин. Сердце начинает биться так, что вот-вот выскочить из груди. Даже если это происходит не на твоей засаде, ты слышишь все это и не можешь ничего сделать. Сердце стучит как пулемет. Ты ждешь, ждешь, ждешь – когда кто-нибудь пройдет мимо тебя. Это дико отупляет тебя».
Были случаи, когда солдаты противника подходили слишком близко прежде, чем успевали заметить.
Рассказывает Виллиам Харкен: «Ночью я всегда был на нервах, поэтому вся ночь не спал и был настороже. Я отдыхал днем. Думал, что не подпущу гуков. Но однажды вечером к нам подобрались два гука. До нас было метров 15-20, прежде, чем я понял, что это враги. Я уверен, что всадил ему три пули в грудь, одна из них была трассером. Но мы не смогли найти его тело. Мы нашли две винтовки, пару сандалий Хо Ши Мина, разное снаряжение, но труп так и нашли».
Военная карьера сержанта Вилли Вилльямса чуть не окончилась при схожих обстоятельствах в 1966 году в районе леса Хо Бо. Отделение сержанта Вилльямса заняло позицию на краю рисового поля ясной лунной ночью.
«Ничего не происходило, и мы более-менее расслабились. Я снял свою обвеску, положил её на край канавы, да и остальные устроились поудобнее. Тут мы все одновременно увидели человек 15. Я не понимаю, откуда они взялись, но они вышли из-за изгороди, и оказались метрах в пятнадцати от нас. Когда я их увидел, я вскочил и заорал. У меня не было в руках оружия, но некоторые из наших ребят начали стрелять. Я увидел, как один из солдат противника прицелился в меня и выстрелил. Я ничего не почувствовал. Просто орал. Я не знаю, может он испугался моего крика, но он промазал. Я помню этот выстрел, я видел вспышку. Я перекатился за края канавы, и стал швырять гранаты.
Тем утром, мы шли обратно, и я набрал в каску воды. Но когда я подошел к БТРу, воды в каске не было. Моя каска была прострелена».
Засады обычно прикрывались артиллерией. Координаты заранее передавались на батарею, и засадная группа могла, если это было необходимо, вызвать огонь для усиления обороны или нанесения противнику максимального ущерба. Артиллерийская поддержка давала засадным группам огромную мощь. Как работала артиллерия на поддержке засад, рассказывает морпех Джек Фрейтаг – разведчик-наблюдатель:
«Мы заняли позицию вдоль берега реки, и передали координаты артиллеристам. …..Мы не знали сколько их пришло. Может рота, может взвод, а может и батальон. Мы насчитали, что их 67. Координаты были у меня, огонь открывали по моей команде. У нас не было ни пулеметов, ни гранатометов. А они тащили ракеты, минометы и всякое такое дерьмо.
Впереди в метрах двадцати от партизан шла женщина. Когда они дошли до середины нашей засады, первый снаряд разорвался в метрах 50 от хвоста их колонны. А они так спокойно идут в нашу сторону. Мы пока огонь не открываем. Потом мы начали стрелять, и они все запаниковали. Стали бросать свои ракеты, вопить и разбегаться. Я продолжил наводить по ним артиллерию. От них повсюду остались кровавые следы».
Огонь артиллерии или воздушная поддержка могли оказаться спасением для засадной группы, которая вступила в бой с превосходящими силами противника. Обычно, если засадная группа видела, что подразделение противника слишком многочисленно, ему давали пройти мимо засады. Однако, в ряде случаев, засадная группа не могла быть уверена насколько её месторасположение незаметно. Подобный опыт был у сержанта Дональда Путнама, когда ночью снайпер, сопровождавший его группу, заметил четырех вьетконговцев, идущих вдоль канавы по рисовому полю. Снайпер застрелил одного из них, но трое залегли и открыли ответный огонь. Через несколько минут по группе Путнама стали стрелять из хижин с трех сторон и положение стало угрожающим.
«Я вызвал капитана и говорю: «Прикройте нас, мы под огнем». Еще через 20 минут я снова связался с ними по рации: «Нам нужен огонь прикрытия! Нам он нужен сейчас! Здесь реально становиться жарко!».
Он говорит: «Я не могу выслать вам вертушку. Нет свободных бортов. Вы можете отойти?»
Я ему отвечаю: «Нет. Сзади нас поле. Если мы начнем отходить, они нас всех перестреляют. Мы даже до соседней канавы не успеем доползти. Они каждого из нас прикончат!»
Через 15 минут положение стало совсем безнадежным. Слава Богу, в последнюю минуту пришла помощь, и удача нам снова улыбнулась.
Капитан Мюльштад подошел к нам с броней, и мы стали мочить этих гандонов. С 23.30 до 02.30 шел бой. Нал полем висели осветительные ракеты. Мы вызвали артиллерию, и они обстреляли всю лесополосу. Наконец, прилетели вертолеты огневой поддержки, а потом и пара истребителей, и они забомбили лес и берег реки, которая текла сзади нас. Так продолжалось до самого утра.
Нам осталось только сосчитать убитых, но это можно было сделать только с наступлением рассвета. Ниже по течению реки стояло подразделение АРВ, и мы связались с ними, сказав выдвигаться в нашем направлении. Перед тем как мы встретились, арвины обнаружили 47 тел, лежащих как дрова вдоль реки. Это были те, кто им удалось оттащить этой ночью. Еще несколько трупов мы нашли рядом с нашей засадой».
Но большинство ночей проходили спокойно, и засадные группы страдали от москитов, сырости, затекших ног и рук. С наступлением рассвета группы собирали мины и осторожно возвращались на периметр роты или к месту общего сбора. Некоторые группы снимались с места засад еще в темноте, но в основном ждали, когда наступит рассвет. Пока рота просыпалась, засадная группа, окликнув посты, проходила на периметр, где могла позавтракать. Так начинался еще один день. Обычно догладывать было не о чем: не было контакта с противником и обошлось без потерь. Однако, сержант Вернон Джаник под конец своего второго срока пережил одну незабываемую ночь в джунглях на Центральном Нагорье.
Джаник и еще трое солдат были посланы устроить пост подслушивания в тысяче метрах от ночного оборонительного периметра роты. Необычно большое расстояние от периметра встревожило сержанта, но им пришлось выполнить приказ. Они вышли на указанную позицию, и перед наступлением темноты выкопали две ячейки. После того, как они сообщили артиллеристам координаты лесополосы и опушки перед своими позициями, им осталось только ждать, слушать и волноваться. До полночи все было спокойно.
«Потом меня разбудил первый дежурный. Перед нами в слоновьей траве я услышал какой-то стук, будто кто-то с трудом по ней пробирался. Я попросил дать осветительную ракету. Как только ракета зажглась, из травы выскочило человек пять, и начали по нам стрелять. Мы тоже в ответ открыли огонь. Потом по нам стали фуячить из леса. Такое дерьмо началось. Нас здорово прижали.
Тут Вилли, черный парень, который был со мной в ячейке говорит: «Я на хер валю отсюда!»
Ему отвечаю: «Ты куда на хер собрался?!?».
Но он все равно вылез из ячейки, но как только он встал, пуля попала ему в шею. Он прямо упал на месте. Я затащил его обратно в ячейку, и вызвал артиллерию. Сам стал стрелять, пока у меня не кончились патроны.
Я не знаю, что случилось с другими двумя парнями, но я видел, что с их позиций никто не стрелял. Я взял винтовку Вилли и тоже отстрелял весь боезапас. У меня оставались только гранаты, я снова вызвал артиллерию и сказал им стрелять, как можно ближе к нашим позициям. Казалось, что они рядом с нами. Я не знаю, сколько их было, но вспышки от их винтовок были повсюду.
Через десять минут артиллерия прекратила огонь. Я был жутко испуган. У меня было только две гранаты. У меня звенело в ушах, я с трудом мог слышать. Я выключил рацию, потому что боялся, что её услышат партизаны. Вот так, билиад, я и сидел. С гранатой в руке, а рядом тело Вилли. Это ужасное чувство. Я сидел на дне ячейки и не знал, что происходит наверху. Я боялся, что подберутся ко мне и воткнут штык мне в голову. Я пытался хоть что разглядеть или услышать. Это была долгая ночь. Казалось, что время просто остановилось.
Наверное, я задремал. Наступил рассвет и я помню, как начал вылезать из укрытия. Я осторожно выбрался из ячейки и стал смотреть вокруг. Бляааааа. Я остался один живой. Оба других парня были убиты. Это было ужасно. Из меня как всю кровь вылили. Так как это было близко к дембелю, больше в поле меня не отправляли. Я уже никогда, наверное, не буду таким, как прежде».
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Чт Окт 24, 2013 3:33 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Часть 3
Крупномасштабные операции.
Действия одной отдельно взятой пехотной роты часто были незначительной составной частью широкомасштабных операций, в которых принимали участие батальоны, бригады, а то и целые дивизии. Такие огромные усилия по управлению людскими и материальными ресурсами предпринимались по следующим причинам.
Наиболее часто крупномасштабные операции во Вьетнаме были разновидностью задач «найти и уничтожить». В таких операциях обычно были задействованы маневренная и блокирующая группы, которым ставилась задача прочесать заданный район, и уничтожить обнаруженного противника, вместо того, чтобы оккупировать территорию в традиционной тактике. Операции «зачистить и контролировать» проводились тогда, когда было необходимо выдавить противника из населенной местности, чтобы на некоторое время взять эту территорию под контроль. Такие операции подразумевали обеспечение безопасности городов и деревень как часть программы умиротворения с целью ослабить влияние партизан на гражданское население. Типичным примером таких операций можно назвать защиту урожая риса, чтобы он не попал в руки Вьетконга, или охрана деревни, которая подвергалась набегам партизанских сил. И наконец, проводились операции по обеспечению безопасности транспортных коммуникаций, районов крупных баз и важных гражданских и военных объектов.


http://img.thesun.co.uk/multimedia/archive/01648/120446251_10_1648348a.jpg


http://shineyourlight-shineyourlight.blogspot.ru/2012/05/photos-of-vietnam-war-by-horst-faas.html
Обычная пехотная рота могла быть задействована во всех трех видах операций, иногда во всех трех одновременно. На протяжении Войны во Вьетнаме американские части, иногда самостоятельно, или во взаимодействии с подразделениями АРВ провели сотни наступательных крупномасштабных операций, начиная с четырехдневной Операции Старлайт, проведенной в августе 1965 года Морской Пехотой, и заканчивая Операцией Джефферсон Гленн, в которой участвовали 101-я Воздушно-десантная Дивизия и 1-я Пехотная Дивизия АРВ. Операция Джефферсон Гленн была прекращена 12 октября 1971 года, когда президент Никсон объявил, что с этого дня американские войска будут задействованы только в оборонительных операциях.
Пробирающиеся через заросли солдаты редко знали, в какой операции они принимают участие, а если и знали её название, то это не имело никакого значения. Солдаты, как правило, были сосредоточены на догадках куда им придется идти и как долго они пробудут в джунглях. Для них одна операция была похожа на другую: череда жарких, трудных дней; бессонных ночей, страха и волнений. Джерри Баркер вспоминает свой второй срок в 1-я Кавалерийской дивизии в 1966-1967 годах как постоянный изматывающий день. «Сначала мы участвовали вместе с корейцами в Crazy Horse, потом нас перебросили на усиление 101-й десантной на побережье. После этого вместе с морпехами мы участвовали в Masher – White Wing, Eagle Claw. Тогда нам пришлось пройти через долину Ань Лао».
Морпех Фил Ягер попал в поле в июле 1966 года во время операции Hastings, и участвовал в операциях Prairie I и II до конца марта 1967 года. «Однажды нас вывели, и мы смогли бы побыть на базе несколько дней и поесть горячей пищи. Но нас почти сразу забросили обратно в джунгли».
Тактика операции «найти и уничтожить» была простой: обнаружить противника в заданном районе, и выдавить его в расположение блокирующих сил. Лайн Андерсон вспоминает, как его подразделение в 1969 году зачищало от противника часть полуострова Батанган, место известное как Пинквилль.
«Мы были не слишком дружелюбны, когда были там. В плен брали каждого, кто нам попадался. В операции участвовали 850 человек при поддержке корабля New Jersey, постоянного артиллерийской и воздушной поддержки».
Во время подобных операций на острове Го Ной к югу от Да Нанга, Джеф Юшта вспоминает, как «зачищали этот район, пытаясь поймать гуков. Я думаю, что это можно было назвать классической тактикой молота и наковальни, когда мы выжимали противника в направлении наших сил, и у него не было другого пути».
Иногда молот и наковальня двигались навстречу друг другу. В ряде случаев это приносило результат, но, часто молот и наковальня были достаточно «пористыми» чтобы противник мог через них просочиться, или, будучи предупрежденным об операции, просто ускользал из ловушки, прежде, чем она успевала захлопнуться. Операция Double Eagle началась в январе 1966 года против 325-й Дивизии СВА. Разведка подтвердила, что они находятся на границе провинции Бинь Динь. Она завершилась в феврале, после того как противодействие атакующим частям оказывали только снайперы, а захваченные в плен сообщали об отсутствии основных сил противника потому, что им было известно о точном месте и времени проведения операции.
Целью операции Cedar Falls также было уничтожение значительных сил противника в Железном Треугольнике к северо-западу от Сайгона. Попытка загнать в угол основные силы противника провалилась, несмотря на то, что было убито 700 и взято в плен 280 солдат противника.
Даже самый последний рядовой в поле предполагал, что противник в курсе его боевых задач. Возвращаясь к событиям 1965-66 годов в Центральном Нагорье, Терри Массер задавал вопрос: «Может быть мы слишком тесно сотрудничали с вьетнамцами?»
Безусловно, с американской стороны тоже случались непреднамеренные утечки информации. В декабре 1969 года американские части захватили в пригороде Сайгона вьетконговскую станцию радиоперехвата, прослушивавшую американский эфир. Обнаруженные при захвате станции записи американских переговоров подтвердили, что противник каждый вечер перехватывал сообщения 11-й Авиационной Группы и знал, где вертолеты на следующее утро будут подбирать американских солдат. Вьетконгу даже удалось взломать зашифрованные частотные коды, получив таким образом доступ к используемым во время операций командным частотам.
Но даже если противника удавалось уничтожить, или он просто освобождал территорию до наступления американских сил, когда операция завершалась, союзные войска покидали район, давая противнику возможность снова туда вернуться. Соответственно, это делало необходимым повторять подобные операции.
Рота Джефф Юшты за его 13 месяцев службы трижды атаковали остров Го Ной. «Нам пришлось хорошо узнать некоторые районы. Это было похоже на визит с старым соседям».
Воздушная и артиллерийская поддержка.


Успех во Вьетнаме часто имел рецепт, состоящий из трех частей, и горячо поддерживался большинством солдат. Этими тремя ингредиентами были: завязать бой, отойти и дать артиллерии и вертолетам сделать своё дело. Джон Нийли, вспоминая свои впечатления от артиллерийского обстрела, когда он служил в 9-й Пехотной Дивизии, использует только одно слово: фантастично!
«Если мы вступали в бой с превосходящими частями противника или подали в подобное дерьмо, мы вызывали артиллерию, и эти парни знали своё дело. Они били по заданному сектору до тех пор, пока мы не давали им отбой».
Большинство пехотинцев вспоминают артиллерийскую поддержку теми же словами. Вот, что говорит Джерри Джонсон, служивший в 1-й Пехотной Дивизии: «Мы всегда были под прикрытием артиллерии или своих собственных минометов. Если мы оказывались вне дальности стрельбы наших орудий, мы всегда могли вызвать поддержку с воздуха. Поэтому бой длился недолго. Как только мы попадали под огонь, мы сразу вызывали воздушную поддержку».
Несмотря на то, что некоторые критики выступали против подобной практики, так как она противоречила традиционной тактике пехоты «сблизиться и уничтожить боем противника», а также снижала у солдат восприятие своей задачи и её выполнения, большинство пехотинцев активно поддерживали использование всех видов огневой поддержки, так как это снижало риск для них самих.
Говорит Джеф Юшта: «В нашем распоряжении были все виды огневой поддержки, и мы учились ими пользоваться. Нет трусости в том, чтобы сидеть и ждать пока Фантом раздолбит бункер. Это было толково. Наши лейтенанты научились работать с авиацией. Они не говорили: «Вот так, капитан будет доволен, если я отдам приказ, и мы штурмом возьмем бункер?». Прежде всего, он понимал, что его люди его не поддержат. Как только лейтенанты это понимали, они действовали разумно».

U.S. Marine artillery crew load and fire their 105mm gun toward suspected North Viet Namese position in hills just south of the demilitarized zone on July 30, 1966
http://veitnamvets.yuku.com/topic/718/Photos-of-the-vietnam-War?page=98#.Ul5K2-Wnddw
Использование артиллерийской и воздушной поддержки давало пехотинцам чувство уверенности, так загнанный в угол противник мог оказать отчаянное сопротивление, и было практически невозможно его выбить из укреплений без огневой мощи. Подразделение Тома Шульца всегда надеялось на то, что им удастся атаковать противника на марше. Иначе, как он объясняет «если они зарывались в землю, мы отходили, и вызывали авиацию потому, что не собирались их брать ценой больших потерь».
Способность противника к сопротивлению стала очевидной Герри Баркеру, когда он участвовал в операции Crazy Horse. Чтобы выбить окопавшегося противника, пехотинцы были вынуждены применять тактику «взрывай и выжигай», сходную с той, которую применяли американцы против японцев во время Второй Мировой Войны.
Рассказывает Герри Баркер: «Гору, где окопался противник, делили на сектора, и артиллерийские батареи вели огонь по площадям меньшим, чем квадрат координатного сектора карты. Артиллерия вела постоянный огонь с перерывами на авианалеты. Они разносили эту чертову гору, и когда мы на неё поднимались, земля была похожа на жженую пробку. На горе не оставалось ни одного дерева. Они бомбили гору всю неделю. Но нас встречали огнем. Чертовы пещеры! Мы должны были зачищать эту гребанную гору гранатами и огнеметами».
Как это странно, при всем широком применении артиллерии во Вьетнаме, только 30 процентов истраченных снарядов были выпущены для непосредственной поддержки сухопутных сил. Оставшаяся часть была использована для беспокоящего и заградительного огня. (Примечание переводчика: в оригинале H & I – Harassment & Interdiction). Таким обстрелам подвергались места предположительного скопления противника. Обычно для беспокоящего огня использовались запасы устаревших боеприпасов, которые надо было просто истратить, поэтому пехотинцы шутили, что снаряды, выпущенные по лесам, должны были попасть в самого невезучего в мире вьетконговца.
Генерал-майор Рэтвон МакТомпкинс, принявший командование 3-й Дивизией Морской Пехоты в ноябре 1967 года, был откровенным противником такой практики. Он считал, что беспокоящий огонь «абсолютно бесполезен» и является «огромным расходом боеприпасов».
Несмотря на то, что беспокоящий огонь уничтожил незначительное количество солдат противника, в ряде случаев от него страдали и союзные войска. Рота Фила Ягера потеряла двух человек во время засады около Куай Вьета за месяц до того, как Фил ушел на дембель. Ягер засел между соснами на вершине песчаной дюны, а тыловое охранение разместилось на другой стороне.
«Кто-то вел беспокоящий огонь. Был недолет, и один из снарядов упал на вершину дюны, но не взорвался. Потом он скатился вниз и взорвался сзади нас. Основную часть взвода осколками не задело. Но двух парней из тылового охранения разорвало на куски.
Это было полным крушение. Я делал все правильно. Все было правильно, кроме одного выстрела. Случилось так, что этот выстрел мог точно попасть в нас».
Возможно из-за высокой эффективности артиллерийского огня, Джон Нийли замечает, что «нам только несколько раз приходилось вызывать штурмовики, чтобы они сбросили бомбы или напалм. В большинстве случаев воздушную поддержку нам оказывали боевые вертолеты, и, когда они нам были нужны, они всегда прилетали во время».
На отдельные «прибыльные» цели ВВС щедро тратили поистине астрономические деньги: на них отправляли самолеты В-52, бомбардировки, известные под кодовым названием Arc Light.
Однажды в удаленной приграничной долине, рота Джона Меррела доложила о том, что слышала звук моторов танков или грузовиков. Меррел помнит, что доклад по рации был сделан в 10 часов утра. Вскоре роте были приказано выйти из долины на ближайщую гору. Вот, что произошло потом:
«Это было, наверное, самое лучше зрелище из всех, что я видел. Они сбросили бомбы прямо к подножию горы, на которой мы стояли. Это была первая волна. Потом они начали сбрасывать бомбы на долину, и мы стали волноваться, потому, что они не прекращали бомбежку, и снова сбросили бомбы к подножию нашей горы. Потом они еще раз прошлись над долиной.
Я не могу понять почему, но когда мы спустились с горы в долину после того, как бомбежка была окончена, и пошли по просекам, которые образовались после бомбежки, там были широкие полосы. В-52 сбрасывали тяжелые бомбы, и они просто вырубали джунгли. Это было как четырехполосный хайвэй. Если залезть на дно кратера, то было того кто стоял на верху было не видно. Это, наверное, была одна из самых редких вещей, которую я видел. Но я не хотел бы часто с этим сталкиваться».
Но с что не удалось увидеть Мерреллу и его товарищам, так это потерь противника от бомбардировок В-52. «Мы не нашли ни обломков танков или другой техники. Мы не нашли ни одного мертвого тела. Но так мы там воевали. Сейчас я считаю, что мы тратили слишком много боеприпасов. Конечно, сейчас я по-другому многое представляю».
Солдаты горячо поддерживали преимущества огневой мощи, но порой у них возникало чувство симпатии к противнику, который выдерживал этот огневой вал. Джон Нийли вспоминает как «даже во время боя, когда мы в поту, нервы на пределе, тут подходят вертушки, мы сидим и смотрим, как они долбят сверху. Нам хорошо так сидеть. Но мы не понимали, как противник может выдержать эти авианалеты, которые мы вызывали. Огонь, который им приходилось выдерживать, это было что-то».
Масштабы поддержки с воздуха во Вьетнаме описывает статистика. Во время Войны во Вьетнаме, США, согласно утверждению Томаса Тейера, осуществили «самую большую и самую дорогую воздушную поддержку в истории». Американские и южновьетнамские самолеты осуществили 3,4 миллиона боевых вылетов с 1965 по 1972 год (на долю американских пилотов пришлось 90% вылетов) над Южным Вьетнамом, Лаосом, Камбоджей и Северным Вьетнамом. Было сброшено бомб в эквиваленте 70 тон бом на каждый квадратный километр Вьетнама и по 200 килограмм бомб на каждого жителя страны. Это в три раза больше, чем было сброшено за Вторую Мировую Войну. Только в 1968-1969 годах США сбросили в полтора раза больше бомб, чем все союзники на Германию во время Второй Мировой Войны. Только в Южном Вьетнаме насчитали 21 миллион воронок от бомб.

http://www.theblaze.com/wp-content/uploads/2013/03/War-Is-All-Hell.jpg

http://www.theblaze.com/wp-content/uploads/2013/03/Jets1.jpg

Несмотря на такие впечатляющие цифры, две трети боевых вылетов были предварительно запланированными бомбардировками путей снабжения противника, троп и дорог, предполагаемых мест складирования запасов и концентрации живой силы противника. Только около десяти процентов тактических боевых вылетов в Южном Вьетнаме осуществлялись с целью непосредственной поддержки наземных сил во время их контакта с противником.
Будучи свидетелями такого огневого превосходства, многие солдаты и морпехи испытывали чувство глубокой благодарности, что им не приходилось испытать подобные воздушные налеты, от которых страдали их противники. Но некоторые также проникались чувством обоснованного уважения или симпатии к тем, кто сражался под такими бомбежками.
Вспоминает Фил Ягер: «Когда прилетали Фантомы, ганшипы или мы вызывали артиллерию, я иногда думал, что это несправедливо. Я понимаю, что это не имело никакого смысла, но я много раз это ощущал».
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Чт Окт 24, 2013 3:34 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Часть 4
Туннели и бункерные комплексы.
Противник строил укрепленные позиции – бункера, которые представляли собой ямы со стенками из бревен или бамбука, перекрытые сверху землей. Их было трудно обнаружить и не легко разрушить. Бункера часто соединялись между собой траншеями или туннелями, и были расположены так, чтобы обеспечить перекрывающие сектора обстрела. Штурм таких позиций был трудным и опасным делом. Атака на такой комплекс требовала дисциплины. Без таковой, как понял Том Шульц, трагические последствия могли произойти и происходили.
«Однажды мы зачищали бункерный комплекс, и один парень, который был во Вьетнаме только около месяца, вышел вперед за строй, а потом он появился из-за бункера, что-то выставив напоказ, и тут кто-то просто застрелил его. Это не было ничьей виной. Он нарушил порядок действий. Бункеры были хорошо замаскированы, местность покрыта густой растительностью, и когда ты идешь цепью под прикрытием, а кто-то впереди выскакивает, то его точно пристрелят».
Разыскивая противника, пехотинцы часто находили его укрытия – легендарные подземные убежища. Обычно они представляли собой скромные временные убежища.
Эд Хобан рассказывает, что они постоянно обнаруживали входы в такие убежища и тоннели, но там не было ничего сложного: «Некоторые из них выглядели как паучьи норы, которые никуда не вели. В другие могли поместиться 3-4 человека. Мне никогда не попадались связанные между собой убежища. Нам попадались укрытия, небольшие, как маленькие пещерки».
Первым шагом при зачистке туннельного комплекса было забрасывание во вход дымовой гранаты. Объясняет Джерри Джонсон: «Дым был нужен, чтобы найти другие выходы. Если бы все стояли и пялились на один выход, то из другого мог выскочить гук и застрелить тебя. Обычно дым выходил наружу. Таким образом, мы могли контролировать все выходы».
Слезоточивый газ или гранаты со слезоточивым газом также широко использовались при зачистке туннелей и пещер. При вдыхании газ быстро поражал глаза и носоглотку, вызывал боль в груди, рвоту и кашель. Газ был особенно полезен в качестве не смертельного средства для выкуривания солдат противника или мирного населения из пещер или туннелей, не подвергая риску жизнь американских солдат.


http://upload.wikimedia.org/wikipedia/en/6/6e/Vcnvatunnelcomplex.jpg
Насколько был эффективен CS газ можно судить по одному случаю, который мог иметь трагические последствия. Рассказывает Майк Мейл: «Я пробирался по этому гребанному бункеру в темноте. До выхода метров 15-20, разные туннели, я смотрю, чтобы не попасть в ловушку. Тут этот мудак лейтенант кидает вниз газовую гранату. А там я! Я вдохнул этот газ, начал чихать, кашлять и задыхаться. Мне надо быстро отсюда выбираться, при этом не попасть в ловушку, а мне уже дышать нечем! Я вылез из дыры, но был просто офуевщий от злости. Я погнался за этим лейтенантом, орал что было сил, что поймаю и замочу его!».
Это было привычкой сначала кинуть в дыру гранату перед тем, как влезать туда. Эд Хобан никогда не совался в туннель, прежде, чем сунуть туда гранату. Майк Мейл более чем согласен с этим правилом. Не один раз Майк бросал гранату, спускался в убежище, и находил там мертвых солдат противника.
Большинство солдат не имели ни малейшего желания быть первыми, кто полезет осматривать туннель. Поэтому, осмотр подземных укрытий противника, как и большинство неприятных задач, перекладывалось на плечи тех. Кто по одним им известным причинам, получал удовольствие от лазания по узким и темным коридорам. Правда, нескольких таких вылазок этим энтузиастам было более, чем достаточно. При отсутствии добровольцев, задание отправлялись выполнять солдаты, имевшие небольшой рост или самое низшее положение во взводе. Джерри Джонсон хорошо запомнил это процесс выбора. «Нас спрашивали: Парни, как на счет слазить вниз?» Я был салагой – вздыхает Джонсон. Я был долбанным салагой. Я должен был лезть вниз».
Пребывание под землей вызывало сильнейший страх у Джонсона, который не находил никакого удовольствия в осмотре туннелей.
«Туннели были сантиметров 70-80 в диаметре. Лезть нужно было головой вперед. Мы никогда не лезли вперед ногами, так как не знали, насколько глубок этот туннель. Парни помогали тебе спуститься. Обычно ты доставал руками до дна. Но ты не знал, тронул ли ты ловушку или острые колья. Держа руки перед собой, ты мог медленно ползти с Кольтом в одной руке, и фонариком в другой».
Солдаты брали с собой в качестве оружия пистолет, но фонарик можно было и не брать. Некоторые предпочитали доверяться собственному чутью, считая, что свет фонарика выдает их и делает легкой мишенью.
Вот так Эд Хобан описывает чувства ползшего по туннелю: «Закройте на минуту глаза, и представьте себя ползущим по узкому, темному проходу. Возьмите пистолет и фонарик. Теперь обвяжите себя веревкой, чтобы вас могли вытащить, если вам попадут в голову. Бросьте пару змей и крыс, а теперь молитесь, чтобы между вами, и тем куда вы ползете не оказалось парочки гуков».
Джерри Джонсон полностью соглашается с Хобаном. Внизу солдаты обычно обнаруживали укрытия со спартанскими условиями:
«После того, как ты пролезал по узкому коридору, ты попадал в такую маленькую комнату, что с трудом мог там сесть. Там мог быть стол, или керосиновая лампа, и немного места, чтобы положить вещи. Там могли быть другие уровни. Если осмотреться внутри, то можно было найти небольшой люк. Нужно было быть очень осторожным, так как под люком могла стоять ловушка, или кто-то за ним мог спрятаться. Однажды я хотел открыть такой люк, но смог увидеть, как что-то за ним шевельнулось. Я выстрелил через люк, а потом открыл его. Но там ничего не было. Выстрел из Кольта калибра 0,45 в таком месте оглушил меня. Когда я оттуда вылез, то ничего не слышал еще пару часов».
Большие туннельные комплексы были чудом инженерной мысли. Вот, что рассказывает Майк Мейл о туннелях в Центральном Нагорье: «Там были госпиталь и целый арсенал. Это был здоровый сукин сын. Туда должны были вести 100-200 входов. Это было действительно хорошо построено. Там была хирургическая операционная, свет давал генератор. А было это все на глубине 15-18 метров внутри горы».
Пол Боэм попал в похожий комплекс намного севернее, и кроме казарм и госпиталя, там еще были учебная комната к кафедрой и столовая с системой вентиляции и канализации из бамбуковых труб.
Вне зависимости от размеров туннельных комплексов, их обследование всегда было рискованным делом, которое некоторые подразделения считали для себя излишним для выполнения. В 1971 Дуайт Рейланд признавал, что его взвод «срать хотел, есть там внизу кто-нибудь или нет. Мы бросали вниз пару фосфорных или осколочных гранат. Если там были гуки, то им наступала полная жопа. Если там никого не было, то парой гранат больше, парой гранат меньше – какая разница? Я не собирался лезть в эту сраную дыру. Если им нужно было посчитать убитых, они могли сказать, что там был один человек».
Слухи о бамбуковых гадюках и других пресмыкающихся, которых использовали в качестве живых ловушек, тоже часто связывали с туннелями. Несмотря на то, что мины-ловушки или острые колья достаточно часто встречались под землей, змеи, в отличие от слухов о них, попадались крайне редко. Джерри Джонсон лишь однажды увидел змею, когда полз от входа в туннель к нижней пещере. Эд Хобан видел только крыс, которые иногда перебегали через него, давая ему еще один хороший повод кинуть в туннель гранату. Единственными живыми существами, попадавшимися Майку Мейлу были птицы. Мейл объясняет, что 2противник использовал птиц в качестве сигнализации. Вьетконговцы иногда привязывали птиц за лапки к колышку. Когда кто-то приближался к этому месту, птицы поднимали страшный шум, оповещая противника, который спешил убраться через противоположный выход».
Однако, иногда вьетконговцам сбежать на удавалось. Весной 1970 года Том Магеданц слышал историю о том, как соседняя рота сумела зажать противника в туннелях около высоты 953. Северовьетнамцы и вьетконговцы были в пещерах. «У некоторых была малярия. Парни из роты «Гольф» залезли в пещеры и перестреляли их. Потом вытащили наружу трупы, спрятались в пещерах, и перебили остальных гуков, которые пытались выбраться наружу».
Во многих дивизиях организовывались специальные подразделения – «туннельные крысы», которые привлекались к обследованию крупных подземных убежищ. Но к концу войны, небольшие туннели просто взрывались из соображений безопасности, и поиск партизан продолжался в других местах.
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Чт Окт 24, 2013 3:35 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Часть 5
Выгодные внезапно обнаруженные цели.
Во время большинства операций, пехотинцы днем патрулировали, ночью сидели в засадах, но иногда им удавалось обнаружить противника вне укрытий. Том Шульц вспоминает об одном таком неожиданном случае.
«Мы случайно наткнулись на островок песка в глухих джунглях. Это был как оазис. Там мы встали на ночевку. На рассвете мы вдруг увидели около 50 гуков, идущих от одной линии деревьев к другой. Они были в метрах ста от нас. Мы все приготовились, навели миномет и прикинули дистанцию. И тут мы открыли огонь. Я не знаю… ну 15-20 мы точно завалили. Остальные убежали».
Небольшие засадные команды и группы разведки часто работали в дневное время, обычно занимая позиции на высотах, и наблюдая за передвижениями противника. Когда они замечали выгодную цели, они вызывали артиллерию, с которой держал связь корректировщик огня, бывший в такой команде.
Лайн Андерсон и Пол Боэм принимали участие в том, что в 198-й Легкой Пехотной Бригаде называлось «убойная команда» (Примечание переводчика: в оригинале killer team – можно перевести как поисково-ударная группа). Эти группы имели в своем составе около 12 человек и могли действовать в джунглях в течении двух недель. С наступлением темноты их забрасывали вертолетами в джунгли. Рассказывает Лайн Андерсон: «После высадки мы, как черти, бежали к установленному месту, где должны были как можно лучше окопаться и закамуфлировать наше место, чтобы мы могли спокойно провести тут ночь. На следующий день, мы просто садились и смотрели, не делая ни одного выстрела. На следующую ночь мы переходили на другое запланированное место».
Пехотные роты обычно проводили день в патрулировании назначенных оперативных секторов в поиске противника, или занимали блокирующие позиции и ждали его. Иногда противоборствующие силы натыкались друг на друга.
Некоторые истины относительно точности и эффективности стрелкового оружия иллюстрируются рассказом Джон Меррелла: «Дело было в Центральном Нагорье. Наша рота днем вошла в заброшенный лагерь ВК. На кострищах были еще горячие угли. Там были хижины, перекрытые бревнами. Мы сразу выставили охранение, и тут вдруг увидели четырех плохих парней, идущих вниз по тропе. Наши быстро организовали засаду. Когда противник шел мимо кустов, один из них нас увидел. Мы сразу открыли огонь. Мы, наверное, выпустили тысячу пуль. Мы стреляли по ним с расстояния метров 15-20. Весь огонь велся по очень ограниченной площади. Знаешь, сколько трупов мы нашли? Один! Знаешь где? В целых ста метрах от засады! Я насчитал в его теле 23 дырки! И он прошел целых сто метров! Никто из нас не мог в это поверить. Одним из первых уроков на той войне было, что человека труднее убить, чем ты думаешь. Это в кино показывают: выстрел и человек падает замертво. На деле так было далеко не всегда. А еще после боя часто и посмотреть-то не на что».
Однако, опыт рядового Джона Меррелла демонстрирует, что успех в бою всегда является результатом одностороннего преимущества. Противника надо увидеть первым, и первым открыть огонь. Односторонний бой обеспечивает возможность уничтожить противника, не жертвуя собой, что нравиться солдатам. Для тех, кто не был в бою очень трудно представить себе чувство освобождения и эйфорию, которую вызывает победа на поле боя. Люди убивали, чтобы выжить, и в таких ситуациях многие из них в глубине души наслаждались этими моментами удовлетворенной мести или радости остаться в живых. Такие люди не были психопатами или убийцами, они были просто реалистами, рискующими своими жизнями, и они искренне наслаждались своим выигрышем. Их порочность не была опосредованной, она являлась результатом динамики отношений двух групп мужчин, желавших остаться в живых – каждая ценой жизни другой.
На войне мало места сантиментам, и вместо романтических заблуждений, спокойный человек остается со странным безжалостным отношением к убийству на войне – чувству искреннему и спонтанному, возникающему от жажды крови.
Это была та грань войны, которую едко отражает в своих воспоминаниях Вернон Джаник:
«В декабре 1966 года сразу после Рождества мы остановились на один день, чтобы получить почту и снабжение. Вся рота собралась в одном месте. Понадобилось несколько вертолетов, чтобы забросить нам весь наш груз. Ну мы и думали, что нам дадут пару-тройку дней постоять здесь и отдохнуть. На следующий день нам отдали приказ выдвигаться. Разведка засекла АСВ где-то недалеко от нас, и нам все обосрали. Потому, что мы первый раз за долгое время получили нормальную жратву, конфеты и все такое. Мы очень хотели остаться здесь. Мы не могли все это сожрать или взять с собой. Что смогли мы рассовали по рюкзакам. Сожрали все, что смогли. Остальное пришлось закопать. Ну вот, АСВ там, где их ждали, не было. Они были где-то в другом месте, и
наблюдали за нами. Мы вышли на патруль, и вдруг я перестал понимать, что происходит.
Наш взвод шел цепью. Наверное мы сделали круг. Пока мы шли, АСВ спустились с горы и стали откапывать наше добро. Они думали, что мы пошли другим путем. Я сейчас понимаю, что комроты знал, где они сидят. Мы цепью вышли на опушку, а эти обсосы выкапывают наше имущество. Нам сказали не открывать огонь. Мы подходили все ближе и ближе, а они нас не видели и все копали. Вдруг они нас заметили и бросились бежать, а мы открыли огонь. Я так скажу: мы как кнутами стегали их огнем. Оттуда было не выбраться. Мы их всех перефуячили. Я думаю, их было человек 18. У меня был М79. Нужно было выстрелить один выстрел, потом перезарядить, выстрелить, и снова зарядить. Одного АСВшника я точно завалил, я видел, как разлетелись его кишки. Заряд точно лег перед ним и разнес его на куски. По-любому, мы были этим довольны. Это было хорошее убийство – очень легкое. У нас не было потерь, потому, что наше появление было для них удивительным».
Потери среди своих.
Солдаты, воевавшие в поле, жили в постоянном ощущении того, что каждый день может быть их последним днем. Они также понимали, что если их ранят, и довезут до госпиталя, то они останутся в живых, кроме случаев очень серьезных ранений. Соответственно, в иерархии приоритетов в боевом подразделении немедленное оказание медицинской помощи и эвакуация раненых стояли практически на первом месте. Кроме того, как никогда в других ситуациях, коллективный дух подразделения проявлялся при оказании помощи раненому товарищу.

http://www.theblaze.com/wp-content/uploads/2013/03/Medics.jpeg
Trying to avoid intense sniper fire, two American medics carry a wounded paratrooper to an evacuation helicopter during the Vietnam War on June 24, 1965. A company of paratroopers dropped directly into a Viet Cong staging area in the jungle near Thoung Lang, Vietnam. The medics are, Gerald Levy, left, of New York; and PFC Andre G. Brown of Chicago. The wounded soldier is not identified. (Photo by AP Photo/Horst Faas).
Как рассказывает Том Шульц, каждый старался изо всех сил, чтобы спасти раненого. «Нас учили оказанию первой помощи, но это было не более, чем умение остановить кровь и не допустить шок». Стабилизировать раненого, обработать его раны, избежать шока – это было задачей морпеховских и армейских санитаров.
Вспоминает санитар Джерри Северсон: «Иногда приходилось перевязывать уже умирающего человека. Но ты ему этого не говорил. Ты должен был дать ему надежду. Когда ты знал, что ему не выжить, ты все равно перевязывал его. Иногда вертушка забирала его до того, как он умирал. Иногда нет. В любом случае ты делал все, что мог».

http://images.military.com/UserImages/6915

http://www.glynn.k12.ga.us/BHS/academics/junior/durham/megane23540/DUSTOFF.JPG
Болевой шок, как рассказывает санитар Фрэнсис Уайтбёрд мог привести к смерти, так же как и само ранение. «Мы должны были говорить с раненым ни о чем, заставлять его говорить, чтобы убедиться, что парень держится, и что у него есть шанс вернуться на эту землю. Но они знали, что с ними что-то не так. Они не смотрели на рану. Они смотрели прямо нам в глаза. Нужно было иметь мужество, чтобы прямо смотреть им в глаза и говорить: «Парень, все в порядке. Ничего страшного. Маленькая рана. Я вызываю медэвак. Эта рана на миллион долларов. Я бы сам хотел получить такую». Надо было вселять в них бодрость духа».
Менее серьезные раненые могли подождать окончания боя, но для тяжелораненых минуты означали разницу между жизнью и смертью. И во время боя обстановка требовала решительных действий. Том Шульц вспоминает, как однажды он помогал санитару делать трахеотомию в полевых условиях. «Парня ранило осколком мины. Ему раскроило пол-лица, а зубы попали ему в горло, и он не мог дышать. Медик сказал нам четверым держать парня, а сам разрезал ему горло и вставил туда трубку. Парень остался жив».
Для раненых первое удивление и последующая за ним боль, часто становились доминантными и оставались с ними на всю жизнь. Кеннет Коркоу, раненый в Кхе Сани, вспоминает, что у него мелькнули две мысли: «Первая: мне три раза перед этим прилетало по спине во время обстрелов, но на мне ни царапины. В этот раз мне конкретно досталось, но я все-таки стою на ногах. С меня сорвало броник, ботинок и каску. Я был весь в крови, но стоял на ногах. Вторая: меня зацепило из миномета. Такого же миномета, из которого я сам стрелял по ним. Это была какая-то неправильная шутка. Милостью Божьей я не чувствовал сильной боли. Моя нервная система остановилась. Я даже не кричал».
У сержанта Вилльяма Харкена первой реакцией на полученную от ловушки рану было неверие и страх. «Первое, что я сделал, это вцепился в своих рядовых. Они были рядом, и мне как-то стало легче. Потом я как сошел с ума. Я повернулся и сделал пару шагов по тропе, я был просто бешенный и хотел застрелить первого попавшегося мне вьетнамца. Вдруг все начало болеть, и решил, что лучше лягу на землю. Подходит наш санитар и спрашивает: «Ну ты как?». Господи, меня же ранили. Я сказал ему, чтобы перевязал мне рану. Он сделал мне укол, кто-то протянул сигарету, а дальше я очнулся только в вертолете».
Последнее, что сделал Джек Фрейтаг на боевых, это он отложил карту и стал помогать перенести раненого товарища. «В меня попала пуля и отшвырнула меня на то же место, откуда я встал. Вертолет медицинской эвакуации был на месте, и нас положили на борт. Я не испытывал паники. Я понял, что меня сильно ранили, потому, что я попытался подняться, но не чувствовал своих ног. Меня парализовало вниз от поясницы. В это момент я об этом не думал, даже пытался себя сам перевязать. Спереди это было маленькое отверстие, но когда я завел руку за спину, она просто провалилась в моё тело. Я мог пощупать кости, мясо и говно. Я подумал, Господи, вот это плохо. Я никогда не терял сознание. Я чувствовал все, что происходило вокруг. У меня не было шока. Когда меня положили в вертушку, бортстрелок сказал мне положить повязку на рану. Потом он приподнял меня, и кто-то спросил: «Ну как он там?», и я увидел, как он покачал головой, когда пытался перевязать меня. Я лежал рядом с дверью, бортстрелок пересел к своему М60, сказал всем держаться и мы стали набирать высоту. Вертолет сделал вираж, на меня посыпались гильзы, и я мог видеть, как гуки вылезли из своих крысиных нор и стали в нас стрелять. Бортстрелок вел по ним огонь, и это последнее, что и помню во Вьетнаме».
Трагично, что были и те, кого, несмотря на все усилия, невозможно было спасти. Были тысячи тех, чей путь домой начинался на пончо, которое несли, не стесняясь слез, их товарищи. Война отягощена эмоциями, но Фила Ягера, как и многих солдат или морпехов, поражала сила впечатлений, когда они сталкивались со смертью. «Нет ничего более личного, чем разделить горе от чьей-нибудь смерти. Если кто-то из близких друзей погибал, если тебя с ним была душевная связь, то она рвалась. Щелк – и всё! И это было очень больно. Если это был незнакомец, то это было как-то зловеще. Я чувствовал, что как бы разделяю с ним его всё его жизнь, столкнувшись с его смертью».
Ягер вспоминает один случай, когда он был бессилен помочь своему товарищу морпеху, умиравшему на его глазах. Это оставило на нем неизгладимое впечатление. «Я не видел, как его ранили, но я, санитар и еще несколько морпехов подобрались к нему, чтобы помочь оттащить его назад. Мы смотрели на него, и не могли понять куда его ранили. Пока мы смотрели, жизнь уходила из него. Я даже не представляю, откуда он был, но память о нем останется со мной навсегда».
Будучи пехотинцем, Рэндалл Хользен больше всего хотел, чтобы люди вернулись к себе домой живыми. И он пришел к выводу, что смерть солдата, так же важна, как и смерть мирного жителя. Узы дружбы, скрепленные под вспышками ракет или в глухих джунглях, не просто разорвать. И никто не хотел отдавать без боя жизни своих товарищей.
Становиться понятным, что память о смерти своих товарищей часто заботливо оберегалась. В конце лета 1971 года, отделение Дуайта Рейланда вышло на патруль новой базы огневой поддержки к западу от Фу Бай. Как только солдаты перелезли через обломки деревьев, оставшихся после вырубки места под базу, раздался внезапный взрыв. Осколками ранило ближайшего друга и наставника Рейланда, Роберта Пуласки.
Рейланд с огромным трудом вспоминает об этом: «Пуласки зацепил растяжку, и мина взорвалась. Понятно, что противник украл нашу взрывчатку или что-то подобное. Заряд был мощный, и ему оторвало ноги. Я шел прямо за ним, и видел, где произошел взрыв, но не видел Боба в этот момент. Не помню как, я встал и нашел его по другую сторону бревна, метрах в 5-6 от места взрыва. Одну ногу ему оторвало между пахом и коленом, а вторую ниже колена. На нем не было рубашки. Ни ботинок, ни брюк, ни обвески. Взрыв раздел его. Ему оторвало яйца, а его член едва держался. Его просто разделило на части.
Господи! Твою Мать! Я посмотрел поверх бревна, и увидел там его. Он весь дрожал, дыхание было неглубоким и очень частым. Он был без сознания, но пытался дышать.
Враг использовал эту ловушку, как сигнал к небольшой засаде. По нам сделали несколько выстрелов, я перепрыгнул через бревно к Бобу, и стал орать, чтобы к нам пришел санитар. Тут и Лоутон вылез из-под бревна рядом со мной. Пока к нам пробирался док, мы с Лоутоном сняли ремни и перетянули ими ноги Боба. Когда док пробрался к нам, он сказал: «Знаете, парни, я думаю, что он мертв». Потом говорит: «Но это не нам решать».
Оставшиеся на базе услышали взрыв и звук автоматов противника, и залегли, чтобы огнем прикрыть патрульную группу. В тоже время, были предприняты попытки вынести раненых. Случилось так, что вертолет снабжения разгружался на территории базы, и когда он был готов к взлету, парни с носилками спустились с горы. Рейланд продолжает свои воспоминания: «Док сделал Бобу укол морфия, может даже не один – я не помню. Мы как-то наложили повязки на его раны и начали его класть на принесенные с базы носилки. Потом по нам еще несколько раз стреляли, и мы должны были не надолго залечь, чтобы понять, что мы можем занести Боба на гору.
Пока мы его несли, пилот и бортстрелок в буквальном смысле вышвырнули из вертолета алюминиевые каркасы сидений, чтобы освободить место для носилок. Ногу, которую ему оторвало, мы тоже положили на носилки. Другую ногу нам так и не удалось найти. Мы спустились за ней, искали, но не нашли. Потом вертушка улетела».
Поиски ноги были заключительным действием в деле спасения своего товарища. Все сделали всё, что смогли. То, что они узнали час спустя, уже жило в их сердцах: Боб Пуласки был мертв до прибытия в госпиталь. Рейланд трясет головой, отгоняя воспоминания: «У нас погибали и другие парни, но смерть Боба была тяжелым ударом».
Это было трудно выбросить из головы, намного больнее, чем можно выразить словами, несмотря на то, что другие остались в живых и жизнь в поле продолжалась. Раненые и мертвые возвращались домой, будучи частью странного перемещения душ, которое обозначало конец и начало жизней, сроков службы и дружбы. Но самолеты, которые везли алюминиевые гробы в Америку, возвращались во Вьетнам не пустыми. Одногодичный цикл жизней продолжался, по большому счету, не прерываясь. Он обрывался только там, где это затронуло родных и близких. В течении нескольких часов они получали эти печальные известия, а через несколько дней прибывали останки погибших. Для этих солдат никогда не наступит демобилизация, и им не испытать радости от возвращения домой.

http://www.militaryphotos.net/forums/showthread.php?226831-Honoring-the-fallen-all-nations-past-amp-present-Memorials-amp-monuments
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Чт Окт 24, 2013 3:35 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Часть 6
Мошенничество.
На уровне отдельно взятого солдата выживание было синонимом выигрыша. Мерой успеха для пехотинцев в поле было прибытие вертолетов, которые, после двух недель или месяца, забирали на несколько людей на отдых в более безопасное место. Обычно, подразделения перебрасывали на неделю на небольшие базы, где они несли караульную службу, могли просушить свои ноги, попить пива, написать письма и немного отоспаться. Конечно, был шанс попасть под обстрел противника в момент посадки на вертолеты, но, обычно, вертушки взлетали из джунглей, вызывая вздох облегчения своего живого груза.
Звук вертолетных лопастей для пехотинцев был одним из самых приятных звуков, означавших временное освобождение от войны, или, по крайней мере, от её самых опасных моментов. Как только вертушки поднимались в воздух, пехотинцы улыбались и отдыхали. Ноги свешивались за борт вертушки, а внизу оставалась война. Это было хорошо.
В такие моменты солдаты думали о самых разных вещах. Они были уверены друг в друге, верили друг другу, были горды собой. Они понимали, что значит остаться в живых, и они ощущали, что они повзрослели и поверили в себя. Они ощущали свою значимость для других, чего у них не было раньше, и, пережив еще одну боевую операцию, и они проникались чувством того, что не ничего такого, что они бы не смогли совершить. Такие моменты прочно врезались в память пехотинцев. Солдаты снова становились подростками, бодрыми, веселящимися в компании своих настоящих друзей.
Вот как Эд Хобан спустя много лет описывает такой момент: «Это был очень жаркий день, и я был весь грязный и потный. Пот капал с моего лица. Кто-то протянул мне сигарету. Пот капал на сигарету, мои ноги болтались на весу, и мы летели. Все было кончено. Мы знали, что будем несколько дней на базе. Это было так приятно!».
Но для богов Олимпа, планировавших высадки, успех американских усилий в войне измерялся количественными показателями: отстреливались снаряды, выполнялись бомбардировки, захватывались трофеи, возвращались перебежчики, охранялись поселки, и, что наиболее важно, росло количество убитых солдат противника. Чаще всего для измерения успеха боевых операций использовался подсчет потерь противника на поле боя. (Примечание переводчика: в оригинале – “body count”). Этот ужасная арифметика предоставляла такие данные, которые могли быть представлены как показатель успеха в отсутствии таких данных, как захваченные территории или других традиционных показателей. Несмотря на то, что расхождений при определении потерь противника физическим подсчетом тел на поле боя не должно было бы быть, оставалась значительная свобода для интерпретации.
Указания Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму (MACV) предписывали, чтобы подсчет потерь противника на поле боя подтверждался пересчетом тел «мужчин призывного возраста, мужчин и женщин, о которых известно, что они имели оружие». Дополнительно, «подсчет потерь противника, осуществляемый с воздуха, должен основываться на показаниях пилотов или наблюдателей, которые не вызывают обоснованных сомнений, что потери в действительности понесены на поле боя». Гюнтер Леви предполагает: «Эти цифры были чувствительны к методам оценки. И оба инфляционный и дефляционный факторы затрудняли аккуратность подсчетов».
Пересеченная местность и частые ночные атаки значительно затрудняли поиск и обнаружение тел противника после боя. Противник тоже придавал большое значение сбору убитых, что затрудняло точность подсчетов. Из-за таких сложностей, полевые командиры склонялись к оценке потерь противника без веских доказательств. Несмотря на то, что некоторые старались быть точными, для других подсчет потерь превращался в произведение научной фантастики.
Существовало много способов увеличения числа потерь. Некоторые подразделения подавали данные, основанные на косвенных уликах. Следы крови на тропе могли остаться от трупов врага. Захваченное оружие и ли части тел, интерпретировались так, как если бы это был целый труп.
Не зависимо от того, как это делалось, увеличения количества потерь противника, по воспоминаниям солдат, были повсеместной практикой. В роте Джеффа Юшты мошенничество было «определенно правилами игры. Мы фальсифицировали подсчет потерь. Если обнаруживали разорванное напополам тело, записывали как два трупа вместо одного. Если кто-то говорил «Я знаю, я подстрелил его, но труп должно быть утащили». Окей, мы засчитывали и это. Если был хоть один правдоподобный способ увеличить подсчет потерь, и не выглядеть при этом полными идиотами, он использовался».
С другой стороны, Джон Меррелл вспоминает, что «в роте, когда я служил, подсчет потерь велся всегда очень точно. Мы честно считали убитых. Если кто-то и делал приписки, то это были командиры, сидящие далеко от боевых».
Подобное преувеличение описывает и Герри Баркер: «Во время моего второго срока у нас был бой. Я по рации передал, что мы обнаружили двоих убитых гуков. Я слышал, как радист роты передал про два трупа. Но потом, уже в батальоне, мы слышали, что их было пять. Мы просто смеялись над этим».
Джерри Северсон вспоминает случаи, когда убитых, случайно или нарочно, засчитывали по нескольку раз. «Однажды я насчитал шесть трупов. Меня спрашивают: Ты сколько видел? Я говорю: Ну, я видел шесть. Кого-то еще спрашивают «Ты сколько видел? – Я видел шесть. Ну…. Значит их было двенадцать! А ты сколько видел?......»..
MACV издало руководство по подсчету дополнительных убитых, основанное на стандартном проценте потерь при данном типе боестолкновения с учетом рельефа местности. Нигде не было такого высокого процента потерь, или такого свободного толкования информации, как при оценке результативности бомбометания с больших высот.
Рота Пола Меринголо выполняла обычное прочесывание деревень, как они получили приказ выйти из сектора, так как планировалась бомбардировка с В-52. Меринголо был глубоко впечатлен разрушительной силой, которую он увидел, но еще он был абсолютно поражен тем, что произошло потом.
«После окончания операции мы узнали, что на наш счет записали 141 убитого солдата АСВ! Мы не имели ни малейшего представления о том, как это было установлено, но нам сказали, что у разведки были данные о наличии подразделения АСВ в этом районе. Посчитав, сколько солдат противника должно было погибнуть от такой бомбардировки, он засчитали нам этих убитых, несмотря на то, что на этой операции мы не видели ни единого партизана или солдата АСВ.
Мы могли с успехом убить или нанести урон противнику, но мы с тем же успехом могли и никого не убивать. Вот в этом была и суть Вьетнама – цифры! Цифры, которые подтверждали, что мы что-то выполнили, вне зависимости от того было ли это на самом деле».

http://i132.photobucket.com/albums/q35/dsgrant_2006/dead%20vc/Hal-moore-with-dead-nva-body-p040.jpg


Завышение цифр потерь противника, казалось, никогда не подвергается сомнению на уровне вышестоящего командования. Офицеры, которые пытались вести правильный подсчет потерь, вынуждены были бороться с постоянным давлением. Дать показатели, если не на деле, то на бумаге. Гюнтер Леви утверждал, что подобные манипуляции с цифрами проявлялись не только в боевых сводках, которые подвергались пересмотру и редактированию в угоду высшему руководству, но и в отчетах о потерях от своего огня, отчетах об умиротворении деревень, отчетах о распределении продуктовой помощи, то есть во всех отчетах, статистические данные которых можно было трактовать как демонстрацию успеха. Леви цитирует майора Уилльяма И. Лоури: «Удвоение цифр стало таким привычным делом, что нижестоящие штабы, отправлявшие наверх графики и отчеты, начинали верить, что именно так и происходит на самом деле. Как отмечает Шелби Стэнтон «ситуация усугублялась тем, что эти неоспоримые цифры с готовностью поощрялись медалями, продвижением по службе и временным освобождением от обязанностей быть на боевых».
Стимулы, применяемые к рядовому и сержантскому составу, были обычно результатом растущего сверху давления обеспечить увеличение потерь противника. Чарльз Гэдд, например, жалуется, что от его подразделения «постоянно требовали увеличить счет потерь противника. Ходил слух, что те роты, которые дадут наибольшие цифры проведут больше времени на Кокосовом пляже. Ложь о потерях противника была общепринятым делом – мы все в этом были виновны».
Брайан Гуд вспоминает, как в начале 1970 года в их батальоне существовал подобный тип вознаграждения. «Любой, кто мог предоставить подтверждение потери противника, получал трехдневный отпуск на Китайский пляж в Да Нанге. Но мало кому из нас хотелось рисковать своей жопой за трехдневный отпуск и искать в джунглях дохлых гуков. Правда, как бы то ни было, война – дело общее. Если они предлагали отпуск, рано или поздно, находились охотники его получить».
Сколько наград было получено именно таким образом является предметом для дискуссий, но среди ветеранов, служивших рядовыми и сержантами, бытует устойчивое мнение, что если кто-то и имел выгоду от преувеличения подсчета потерь, то это были офицеры, а не солдаты.
Герри Баркер знал, что в его части никто из рядовых не получил наград за убитых, но он с уверенностью предполагает, офицерам досталось все, что можно. Естественно, отчет командира взвода или роты был основан на подсчете потерь.
Журналист Уорд Джаст предлагает следующее объяснение ситуации. «Война является уникальной возможностью для карьеры офицеров потому, что опыт командования в боевых условиях является для них обязательным. Добавьте к этому давление на офицеров, давать результаты, чтобы получить образцовые личные характеристики, необходимые для дальнейшего продвижения по службе. Это было нужно только для отчетов, которые назывались прогрессивными отчетами. Просто шутка».
Печальный подсчет собственных потерь требовал, однако, тоже двойную бухгалтерию. Нет ничего удивительного в том, что пехотинцы, видевшие официальные отчеты о потерях противника, с недоверием относились к отчетам о потерях среди союзных войск. Герри Баркер суммирует впечатления солдат своей роты: «Отчеты о потерях были всегда враньем. Если в Stars and Stripes писали, что там-то был бой и есть несколько легко раненых, мы понимали, что ранены там все. Мы не верили ни кому и ни чему. То, что мы видели, делало отчеты о потерях смехотворными».
То, что видели пехотинцы, давало им отличную причину усомниться в пресс-релизах о потерях американцев. Вилли Вилльямс говорил, что из переписки с женой он узнал, что информация, которой снабжало командование дивизии членов семей, живущих на Гавайях, была несколько недостоверной.
«Там был назначен день, когда тех, кто был на иждивении у солдат, и по-прежнему жил в казармах, а это было немало жен, собирали вместе, показывали им короткие фильмы и выдавали бюллетень, из которого они могли узнать о том, что происходит. И наши потери были всегда «незначительными». Если мы теряли всю роту, это считалось «умеренными» потерями. У нас никогда не было «тяжелых» потерь. Даже тогда, когда был прорван периметр, и нас осталось в живых меньше сорок человек. И это при учете того, что в роте было около 243 человека. Уцелело меньше сорока!»
При обработке данных работал принцип «что посеешь, то и пожнешь». Когда изменения в политике и тактике основаны на сообщаемых данных, точность становиться более, чем обязательной. Казалось, уже мало кто верит в данные, которыми измерялся успех, и чувство потери иллюзий росло по мере продолжения войны. По данным опроса, проведенного Военным Колледжем в 1965 году, из 65 офицеров, многие из которых были батальонными или бригадными командирами во Вьетнаме, 60 процентов были уверены в том, что цифры отчетов были основаны на реальном подсчете потерь. По данным второго исследования, проведенного в 1974 году бригадным генералом Дугласом Киннардом, опросившим 173 старших офицера, 61 процент из них верил в то, что «подсчеты были дутыми». Только 28 процентов считали, что подсчет потерь велся аккуратно.
Было предпринято, по крайней мере, четыре попытки подтвердить статистику гибели противника с помощью захваченных у него отчетах о потерях. Результаты были получены различные, но наиболее полный анализ сводок противника был вдвое меньше того, что докладывалось наверх. Северо-вьетнамский генерал Во Нгуен Зиап, в интервью Орианне Фаллачи подтвердил свои потери в количестве полумиллиона убитых, что отличалось от официальной статистики на 435 000 погибших.
Какой бы ни была правда, но противник имел все возможности возмещать ущерб от людских потерь. В декабре 1964 года общая численность противника была около 180 700 человек. Три года спустя эта цифра увеличилась до 261 500. Около 45 процентов северо-вьетнамских мужчин в возрасте от 15 до 34 лет служили в Армии Северного Вьетнама. Это означало, что в начале 1968 года, когда Армия США достигла своих самых лучших результатов, Северный Вьетнам имел достаточно людских ресурсов, чтобы возместить потери, и поддерживать то же количество войск в течении следующих тринадцати лет, несмотря на такие высокие показатели потерь.
Цифры казались нелепыми еще и потому, что не один ветеран саркастически замечал, что американские солдаты убили население целой страны. В любом случае, официальная статистика говорит о 850 000 погибших, что значит потери 40% от общего состава армии противника. Союзные силы потеряли 222 000 солдат убитыми в Южном Вьетнаме. На долю сил США приходиться 21 процент, это 46 620 американцев погибших в бою.
Предпринимались значительные усилия по сбору информации, из которой, без сомнения, можно извлечь важные уроки. Но была статистика, имевшая для США во Вьетнаме огромное значение, и она была, скорее всего, единственной, которая велась очень точно и аккуратно. Как красноречиво подытожил один из офицеров разведки: «Зиап командовал армией, которая не отправляла гробы на север. Мерой успеха Зиапа были гробы, отправлявшиеся обратным грузом в Америку».
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Ср Дек 18, 2013 5:15 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Выкладываю очередную главу.

ЖЕСТОКИЕ СТОРОНЫ НАШИХ ДУШ.

ЧАСТЬ 1

3 апреля 1968 г.
Дорогие Мама и Папа,
Надеюсь, что вы здоровы, и у вас стоит хорошая погода. Мы ждем вертушки, которые должны перевезти нас на новое место, где нам предстоит немного поохотиться. Надеюсь, что мы пробудем там не более трех дней, а потом нас отправят в тыл, где мы сможем отдохнуть несколько дней. Также надеясь, что на свой день рождения мы вернемся, и я смогу выпить немного пивка.
Я слышал, что президент Джонсон хочет, чтобы эта война закончилась этим летом. Что, наверное, он сделает, так это запутает всё еще больше, и нам придется воевать намного больше, чем прежде. Уверен, если они объявляют, что война скоро закончиться, то нам придется еще долго здесь торчать. Конечно, я хочу, чтобы им удалось это решить потому, что я очень хочу вернуться как можно быстрее домой. Когда я ступлю на землю Штатов, это будет самый счастливый день в моей жизни.
Ваш сын,
Лен
В боевых условиях, грань между достойным поведением под огнем и чрезмерным или жестоким поведением является очень тонкой. Описывая жестокую суть войны с японцами на Тихом Океане, Джон Доуер отметил, что «жестокость следует за войной, как шакал за раненым зверем». Поколением позже, Стефан Банко, выступая с речью на День Ветерана перед студентами в Баффало, штат Нью Йорк, предостерег свою юную аудиторию: «Если я расскажу вам всю правду о тех событиях, за которые были получены боевые награды, вы сочтете, что подобные действия заслуживают от семи с половиной до пятнадцати лет тюремного заключения».
Зверства во Вьетнаме имели быть место, как и на всякой другой войне. Но, как отмечает бывший лейтенант морской пехоты Филипп Капуто, часто бывает, что игнорируются причины, провоцирующие эти зверства.
Во Вьетнаме, как это часто происходило в условиях современной войны, импульс, сгенерированный боями и использованием мощного оружия, не только увеличивал потери среди мирного населения, но и помогал расти безжалостности. Агрессия солдат усиливалась усталостью, раздражением и физическим дискомфортом, вызванными особенностями климата, растительности, рельефа местности, и различными неприятностями пребывания в джунглях, не говоря уже о сложностях в определении содействия местного населения противнику. Война во Вьетнаме сочетала в себе наихудшие моменты партизанской тактики, диверсий и беспощадных традиционный боевых действий. Там были достаточные условия, в которых из-за для чрезмерной усталости или слабости характера, солдаты могли проявить себя в отдельных случаях жестокости и насилия. В дополнение к этому, неопытные командиры взводов и молодые сержанты, действовавшие в маленьких, автономных подразделениях часто находились под огромным напряжением, так как должны были выполнять боевые задачи и поддерживать дисциплину. В некоторых случаях, командование вообще отсутствовало.
Десятки тысяч человек, служивших в пехотных частях во Вьетнаме, большинство, к которому принадлежал и Ларри Гейтс, никогда не принимали участие в актах физического насилия, которые могли быть истолкованы как злодеяния. Гейтс утверждает и гордиться тем, что он никогда не был свидетелем таких действий со стороны тех, с кем ему довелось служить. «Наша рота была достаточно человечной. Мы брали пленных. Мы не отрезали никаких частей у трупов. Мы не причиняли боли большей, чем это позволяло делать наше оружие. Мы не воображали себе ничего».
Преднамеренные акты насилия были редким явлением на боевых, но они случались, и многие солдаты, несмотря на то, что они не мирились с подобными вещами, могли понять чувства, которые вызвали подобные действия. Вот, как объясняет это Джефф Юшта: «Каждый из нас терял там частичку самого себя, и я знаю нескольких хороших парней, которые немного зашли за грань. …. Эти парни просто испытали больше, чем я, и если они пройдут через это и вернуться домой, то их поступки там были тем, что они не могли контролировать. Я знаю сейчас многих из них, это хорошие люди».
Даже будучи спровоцированными, большинство солдат могли устоять перед искушением найти объект личной мести. Проявления сдержанности не вызывали удивления потому, что в этом не было ничего необычного. Джерри Джонсон вспоминает один случай после одного из его первых боев:
«Это был первый раз, когда я увидел мертвого косоглазого. Пуля из 0,5 калиберного пулемета попала ему прямо в башку. Я имею в виду, что он был мертв! И я поднял его за плечи, посмотрел и отбросил тело назад. Я не был сумасшедшим, я просто грубо обошелся с трупом. Тут, слышу, как один парень сказал: «Слышь, друг, застрели его». Я оборачиваюсь и говорю: «Как это - застрели его?». Там было два парня репортера. Они смотрели на меня и ждали, что я буду делать с трупом. А я ничего не хотел с ним делать. Я только поднял труп и бросил его обратно, а этот парень говорит «застрели его». Я что-то так разозлился и удивился, но не клюнул на приманку. Этот парень мертв. Что я еще могу с ним сделать?»
Те, кто не принимал участие в боевых действиях, часто предполагают, что солдаты на войне без труда могут проявлять сдержанность и цивилизованность. Им невозможно понять, насколько сложно соответствовать этим ожиданиям. Солдаты, чьи жизни оказываются в смертельной опасности во время боя, часто озлоблены, а эмоции, высвобождаемые агрессией, и инстинкт выживания становятся мощной силой. Солдаты в бою становятся свидетелями чрезвычайно травматичных сцен сражения. Они являются действующей силой, которая официально уполномочена причинять врагам страдания, но при этом понимать, что их самих легко может постигнуть та же участь. Жестокость и насилие, которым они невольно стали свидетелями, высвобождают реакцию аналогичной природы, развивая по спирали эскалацию ненависти и мести, которые выражаются в злодеяниях, совершаемых обеими сторонами.
Часть вины за излишнюю жестокость на поле боя вытекает из того, что люди становятся нечувствительными к насилию. Майк Мейл был одним из тех, кого захватило врасплох о, чему он стал свидетелем, когда первый раз попал во Вьетнам. «Я всегда говорил себе – Господи, эти парни – долбанутые психи! Но шли месяцы, и я стал таким, как они. Я думаю, что для того, чтобы выжить, надо было быть психом. Ты делаешь такие вещи, о которых когда ты вернешься сюда, в Штаты, люди никогда не предполагали услышать или увидеть».
Чем больше солдаты участвовали в боях и видели жестокостей, тех безразличнее они становились к ним. Черствость часто становилась сопутствующим продуктом такого воздействия, и чем больше человек подвергался подобному воздействию, тем сильнее было психологическое истощение. Как заметил Джон Эллис, к бою нельзя привыкнуть: «Каждая секунда боя вызывает такое сильное напряжение, что человек буквально распадается на части в прямой зависимости от продолжительности и интенсивности своего личного опыта. Психологические травмы столь же неизбежны, как и раны от пуль и осколков».
Результирующие акты насилия обычно случаются редко, но результаты эмоциональных травм, необъяснимые проявления бессмысленной жестокости служат ясным доказательством того, что здание гуманности в этом человеке обветшало.
Том Магеданц вспоминает об одном таком случае во время патрулирования в горах Куе Сон. Взвод Магеданца открыл огонь по густым кустам, и им удалось застрелить двух солдат АСВ, пытавшихся скрыться от приближающихся морпехов.
«Одним из убитых была женщина. Но она была в форме АСВ, у меня в голове было всё ясно. На них были не полные комплекты формы – только зеленые брюки и рубашки. И она была достаточно красивой женщиной. Не такая как старухи, которые работали в деревнях, сморщенные и кривоногие. У неё было красивое лицо и красивое тело. Один из наших парней, я не знаю почему, и о чем он думал, но он несколько раз выстрелил её в лицо. Ей оторвало пол лица».
Изменение в себе, которое испытал Джон Нийли в 1969 году, до сих пор не находит у него объяснения.
«После 6-7 месяцев службы, я по настоящему стал хотеть идти на боевые, хотел попасть в бой. Я добровольно шел передовым дозорным. Мне нравилось, что я делал настолько, что после одного боя, мы пошли посчитать убитых. И как только я подошел к одному из убитых вьетконговцев, я присел, отрезал ему ухо, проделал в нем дырку и повесил на цепочку. Я раньше видел, как это делали другие, но тогда это поражало меня, как и всё, что я тогда видел. Это могло показаться жестоким и бесчеловечным, но тем дольше мы там были, чем больше мы видели того, что они делают с нашими парнями, тем больше мы пытались сделать это с ними.
Я не знаю, но, я стал отчасти животным, вы бы, наверное, так это и назвали. И с этой точки зрения, я регрессировал или что-то в этом духе. Во мне появлялось все больше животных качеств. Я наслаждался боем, мне нравилось убивать, и вот у меня на цепочке висело тринадцать отрезанных ушей. Я вспоминаю об этом, и думаю, Господи, какой черт дернул меня это делать. Сейчас у меня совершенно иные убеждения чем, те, что были у меня, когда я был во Вьетнаме, но я не могу понять, что заставило меня быть таким».
Несмотря на то, что некоторые люди отдавали себе отчет в тех переменах, которые с ними происходили, большинство солдат перекладывали ответственность за отклонения в своем поведении на внешние факторы, чаще всего используя оправдание, что их действия отражают поведение противника. Несмотря на то, что Филипп Капуто не пытался найти именно такие оправдания жестокости, он с горечью отмечал, что «Те, кто не предполагает заслужить прощение, в конце концов теряет способность прощать других».
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Ср Дек 18, 2013 5:16 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

ЧАСТЬ 2

http://www.glynn.k12.ga.us/BHS/academics/junior/mitts/sonyah11713/POW.JPG

http://25.media.tumblr.com/tumblr_liz8lnUJ111qh2228o1_1280.jpg

http://farm4.static.flickr.com/3644/3693586270_bb9eda40fb.jpg

http://31.media.tumblr.com/tumblr_m92rnbdGwT1qbz9meo1_500.jpg

http://1.bp.blogspot.com/_oIAhQMTG-dU/S3Jp0bmnDcI/AAAAAAAAClg/UaqmxPNq7H4/s1600/vietnam-war-pictures-rare-unssen-photos-history-images-003.jpg

http://www.corbisimages.com/enlargement/heroimage/BE081894.jpg?uid=f5253f1a-cbd9-40ec-8134-e15c621ffd1c&size=67

Members of the 1st Infantry Division watch over a young Vietcong prisoner of war captured during Operation Quicksilver. | Location: Near Bu Dop, South Vietnam.
http://media.dma.mil/2013/Aug/13/2000705488/600/400/0/650815-O-AB123-001.JPG

Vietcong prisoners await being carried by helicopter to rear area after Operation Starlite. (Photo by U.S. Marine Corps)
Когда солдат поднимает руки вверх, он предпринимает рискованный шаг, надеясь на то, что те самые люди, которых он пытался убить несколько секунд назад, пощадят его. Практически во всех войнах солдаты с большой неохотой берут пленных, и очень много солдат противника были «эвакуированы на тот свет» пока они находились на зыбкой грани между комбатантом и формальным пленным.
Таким действиям однозначно способствуют несколько факторов. Интенсивность боя может лишить некоторых солдат возможности подавить дикие чувства, возникшие во время боя. Безусловно, существует нежелание подвергать себя дополнительному риску, больше, чем это необходимо. В дополнении к этому, войска в момент атаки часто заняты множеством задач, которые требуют их внимания. Потенциальные военнопленные могут расцениваться как опасное отвлечение внимания, если не как явная угроза. И солдаты, как свои, так и противника, сражаются небольшими группами. В то время как один или несколько человек прекращают огонь, соседняя группа может продолжать сопротивление, не давая возможности четко определить, кто уже перестал быть участником боя. Но американские солдаты в целом были убеждены, как в результате обучения, так и на основании мудрости и практических знаний ветеранов своих подразделений, что враг в лбом случае не сложит оружие.
Терри Массер отмечает, что во время его службы в 1965-66 годах, наблюдалась значительная нехватка вражеских пленных. «Нам никогда не удавалось захватить достаточное количество пленных. Как только мы появились, милосердие проявлялось редко. Если их, не важно, вьетконговца или асвешника, ранили, они верили, что мы в любом случае их убьем. И они предпочитали уползти в джунгли, и там умереть. Я видел огромное количество кровавых следов. Но мы никогда не брали так много пленных».
Подобно своим отцам и старшим братьям, воевавшим на Тихом Океане во время Второй Мировой Войны, пехотинцы во Вьетнаме были уверены в том, что раненый вьетконговец или солдат АСВ, готов прикинуться сдающимся в плен, чтобы убить любого американца, имевшего глупость подойти к нему. Как рассказывал Майкл Лэннинг, когда его солдаты приближались к раненному противнику, они обычно продолжали «стрелять и бросать в них гранты», чем пасть жертвами вероломства вьетконговца.
В войне без линии фронта содержание пленных вызывало логистические проблемы. Это побудило Тома Магеданца прагматично отметить:
«Если находили раненого солдата АСВ, его не брали в плен. Его убивали. Если был небольшой бой, то сначала можно услышать, как соседнее отделение ведет огонь. Если через несколько минут выстрелы были слышны снова, то все понимали, что они заканчивают с пленными. Я понимаю, что так делать нехорошо, но я не могу себе представить, чтобы кто-то вызвал медэвак в горы, чтобы подобрать того, кого ты только что пытался убить, и подвергнуть вертушку риску быть сбитой. Это с одной стороны. Но застрелить пленного, который не ранен, это совсем другое. Я не видел, чтобы это делали».
Несмотря на то, что на войне обе стороны иногда убивают раненых солдат без всякого почтения, эта практика была не свойственной Войне во Вьетнаме.
По воспоминанием некоторых журналистов, во время Второй Мировой Войны на тихоокеанском театре военных действий, американцы крайне жестко обходились с пленными, а порой позволяли себе использовать части их тел в качестве сувениров. Чтобы пресечь подобную практику, в 1942 году командующий Тихоокеанским Флотом издал соответствующий приказ с указанием применять к нарушителям строгие дисциплинарные меры.
Американские солдаты были убеждены, что именно противник задавал тон в отношении обращения с пленными. Терри Массер видел тела солдат 1-й Кавалерийской Дивизии, после того, как одно из подразделений было уничтожено врагом. «Может быть они все погибли в бою, но они все были мертвы. Так случалось всегда. Ну, черт возьми, должен же был быть где-то ну хоть один раненый, которой не сразу умер от пули?!? Но мы никогда не могли найти ни одного выжившего, кроме тех, кто лежал в воронках, заваленный горой трупов».
Возможно потому, что пленных было трудно отвести в Лаос или Камбоджи, чтобы потом переправить на север, противник обычно предпочитал убивать американцев, раненых или нет, чем брать их в плен. Это стало ясным уже после первых сражений между коммунистическими и американскими частями осенью 1965 года. Джек П. Смит служил в роте С, 2-го Батальона, 7-го Кавалерийского полка. Его подразделение попало в засаду, когда они обеспечивали поддержку других частей в долине Ия Дранг. Смит был ранен и практически беспомощен. «Всю ночь Конги (на самом деле это был 66-й полк АСВ), бродили вокруг и добивали раненых. Каждую минуту я слышал, как кто-то кричал «Нет, нет,не надо, пожалуйста!», а потом слышал звук выстрелов. Когда они находили раненого, они поднимали страшный шум, собирались вокруг него. Потом переворачивали тело на спину, направляли ствол ему в лицо, и слушали, как он кричит. А потом нажимали на курок». Потом Смит узнал, что двух его близких друзей казнили вместе, застрелив обоих в затылок. Вполне понятно, что подобный опыт культивировал сильное желание отомстить.
Сержант Герри Баркер в конце 1966 года понял, что если ему нужны были пленные, он должен был действовать быстро.
«Если ты не успевал быстро подойти к пленному, то парни могли прикончить его. Так было всегда. Я как-то рассказал одну историю своему отцу. Я рассказывал, и испытывал раздражение от того, что, черт возьми, несколько моих хороших солдат убили пленного. Но отец мне ответил, что на Филлипинах, где он воевал во Вторую Мировую, им давали трехдневные отпуска и сто баксов за пленного. Просто розовощекие американские парни убивали этих долбанных пленных. К сожалению, таковы были реалии войны. Их было трудно заставить это делать (брать пленных). У меня была та же проблема с горцами. Они тоже не брали пленных.
Пленные погибали потому, что парни были сильно озлоблены. Представь, что ты месяц назад потерял своего друга, и ты еще не пережил это. Ты до смерти испуган и ненавидишь все вокруг. И тут вдруг тот, кто вызывал в тебе страх, оказывается в твоей милости. …. И ты знаешь, что его увезут в лагерь, где ему будет сухо, тепло и спокойно. А ты останешься в этих джунглях. Нужно иметь сильное самообладание, чтобы не пристрелить его. Я всегда объяснял своим мальчикам, насколько важны пленные для разведки. Иногда это срабатывало, если я успевал оказаться достаточно близко».
Но возможности командиров были не безграничны. В целом, это было личным решением каждого солдата в пылу боя или в раздражении после него, заслуживает ли пощады стоящий перед ним человек. Тем не менее, издевательства или убийства солдат противника после того, как они были разоружены и формально были взяты под стражу, случались редко. Если пленного убивали уже после того, как его признавали таковым, то делалось это в состоянии аффекта. Вот как Джим Райзор описывает случай, как его разведывательная группа обошлась с пленным:
«Мы с пленным спустились к ручью, и стали ждать вертушку. Мы уселись, а пленный сидел в центре полукруга. Мы все курили и пили кофе, кто-то решил поесть, в общем хорошо проводили время, ожидая вертушку. Нас было восемь человек. Когда мы услышали звук подлетающей вертушки, этот парень вскочил, завопил что-то про Хо Ши Мина, и попытался перебраться через ручей. Как только он закричал, и бросился в воду, каждый вскочил и начал стрелять в него. Господи, я уверен, что никто не промахнулся. Думаю, что каждый выпустил в него не меньше десятка пуль. Нам трудно было объяснить, как это произошло, когда вертолет приземлился».
Если солдат противника попадал в плен, то с ним обращались не хуже, чем было заведено в подразделении Винса Олсона. Олсон никогда не видел, чтобы кто-то из его подразделения избивал пленного.
«Иногда были случаи, когда мы заставляли пленных нести наши вещи и снаряжение. Иногда мы ставили пленных в голове колонны, чтобы они искали ловушки или снайперов. Если они начинали бросаться на землю, приседать, или вести себя весело, мы знали, что что-то произойдет. Мы использовали их в качестве приманки – это давало нам небольшое преимущество. Но мы никогда не били и не издевались над ними».
Вернон Джаник вспоминает, что в его роте отношение к пленным было более грубым.
«Иногда мы могли им малость навтыкать, и отправляли их вертушкой в тыл. Так, надаем по харе, дадим пару пинков. Особенно доставалось тем, кто пытался бежать, имел при себе оружие или другую хрень. Конечно, таких мы не прощали. Им доставалось все наше раздражение, которое у нас накапливалось. Мы становились как сумасшедшие, когда они попадали к нам в плен. Это как поймать укусившую тебя собаку. Блин! Вот ты держишь за яйца этого говнюка!
Как я сказал, сначала мы немного их физдили, а потом отправляли в тыл. Так сказать, снимали немного своё напряжение. Смотришь на них, и тебе автоматически хочется дать им по жопе. Так, в нас возникала ненависть к АСВ или к любому противнику».
Грубое обращение с пленными или отказ брать их в плен, случалось наиболее часто тогда, когда американцы теряли своих убитыми или ранеными. Эд Остин поддался своим низменным инстинктам, после того, как помогал грузить в медэвак своего командира, у которого он всю свою службу был радистом. Но ярость, и то, что он потом сделал, впоследствии вызвали у него чувство стыда. Вот, что Остин написал потом в своем дневнике:
«Сегодня был ранен Фрейтаг. Пуля попала ему в позвоночник, и его должны отправить домой. Дэвиса тоже подстрелили. Обоих ранил один и тот же снайпер. Мы взяли этого снайпера и еще трех таких же. Я держал вьетконговца, который ранил Джека. Я как свихнулся, и избил его почти до смерти. Потом я испытал смешанные чувства. Я был доволен, что это сделал, но я чувствовал, что не имел на это права. У него были завязаны глаза, его руки были скручены за спиной, а я бил его прикладом винтовки….»
В некоторых случаях, предыдущий опыт служил оправданием тому, что пленных брать не надо. Пленный, взятый Вилли Вилльямсом убил позже ночью Карлоса Санчеса - взводного медика. Сержант Вилльямс вспоминает: «Я не могу понять, как ему удалось вырваться. Но он взял и убил Санчеса, а я дал себе обещание никогда больше не брать пленных».
Истории о пленных, выброшенных из вертолетов, или о пленных, которых ставили перед поспешно сформированным расстрельным отделением, были обычными байками. Но, как большинство слухов, которые бродили среди солдат, эти байки значительно отличались от того, что солдаты видели на самом деле. Сержант Стив Фредерик на это и указывает:
«Истории сочинялись и приукрашались. Ветераны Вьетнама, как и все ветераны, любят произвести впечатление на гражданских своими военными рассказами, и заставить их смотреть на себя, как на других, странных и даже немного ужасных людей. В целом, это люди, которым досталось немного другое отношение и уважение к ценности их жизней, поэтому они стараются представить окружающими свой год службы во Вьетнаме, как время, полное удивительных, ужасных, но, заслуживающих упоминания и уважения, событий».
Для людей в поле особенно из-за языкового барьера, ценность пленных иногда казалось преувеличенной. Неспособность большинства американцев общаться с вьетнамцами являлась постоянным источником раздражения, а в некоторых случаях, по воспоминаниям Тома Шульца, приводила к насилию:
«Был у нас один случай. Мы зашли в деревню, и допрашивали каждого, но у все были радушны, документы у всех были в порядке, и там не было излишков риса. Мы вышли из деревни с чувством некоторого успокоения. Ну, конечно, мы никогда не ощущали себя в безопасности, но эти люди были настроены дружелюбно.
Мы вышли из деревни, и через четыреста метров встали на ночной периметр. Мы только успели снять рюкзаки, и начали готовиться к ночевке, как по нам с двух сторон открыли огонь. На бумаге, согласно приказу по бригаде, если мы попадали под огонь около деревни, мы могли открыть по ней огонь. Мы не стали этого делать, но мы разрушили деревню и уничтожили запасы риса. И мы нашли туннель, а в нем человека с винтовкой. Мы привели его на наш ночной периметр. У нас не было переводчика, но, по непонятной причине, наш ротный решил, что он сможет заставить этого вьетнамца говорить по-английски. Он начал вышибать из него мозги, и бил его до тех пор, пока тот уже не мог говорить. Мы связали его, и на следующий день отправили его с вертушкой».
Отправляемые в тыл пленные обычно поступали в распоряжение южновьетнамских сил. Что случалось с ними потом, оставалось для большинства солдат загадкой, но многие из них были свидетелями варварских пыток, которым устраивали южновьетнамцы в поле, чему многие пехотинцы были свидетелями. Чарльз Гэдд вспоминал, как видел что полицейские били нескольких пленных бамбуковыми палками по ступням до тех пор, пока у них не начинала течь кровь. Потом Гэдд записал: «Потребовалось немного времени, чтобы каждый пленный начал отвечать на вопросы».
Пол Боэм был также ошеломлен действиями вьетнамских рейнджеров, прикомандированных к его подразделению в качестве переводчиков:
«Сначала они били пленных по голове, а потом стреляли в них. Или они брали их и … Я видел, как они ставили пленных в положение «Отжаться», в землю втыкали штык, а на спину пленному клали мешок с песком, и смотрели, как долго тот сможет продержаться. Жуткое зрелище.
Сунуть голову в воду – всегда хорошо работает. Вообще, они старались выбить душу из них. За каждый неправильный ответ они били пленных ногами. Но кто будет молчать, даже если ничего не знает, если его бьют по лицу? Поэтому говорили ли пленные правду или нет, это никому не известно».
Обычно пехотинцы верили в то, что пленных и подозреваемых, отправленных в тыл, в конце концов выпускают. Как объяснял Дон Путнам : «Это обидно, потому, что ты знаешь, что снова увидишь этого парня этой или следующей ночью». Послушный долгу, он продолжал отправлять пленных в тыл, несмотря на то, что он подтверждал, что «я был бы лжецом, если бы сидя здесь, рассказывал бы вам, что я никогда не думал о том, чтобы пристрелить этого парня, зная, что случиться потом. Но я все равно так не поступал, как бы не были сильны мои животные инстинкты. Я отправлял их в тыл, и снова и снова проходил через эту дурацкую ситуацию. Я не знаю ответа на этот вопрос. Думаю, что сидя здесь и сейчас, я могу сказать, что я доволен, что я не изменился, несмотря на то, что иногда я был так раздражен, что хотел стать другим».
Редьярд Киплинг однажды заметил: «В группе людей существует накапливающаяся злоба, несмотря на то, что каждый человек в отдельности не является злодеем». В некоторых случаях для солдат не существовало иного закона, кроме своих собственных. Это особенность всех войн, что иллюстрирует случай, произошедший в один знойный день в долине Куйи Сон. Морской пехотинец вспоминает о происшествии в соседнем взводе, где был взят пленный « у которого вокруг бедер были туго намотаны веревки, мешавшие кровообращению». Все верили в то, что эти веревки снижают чувство боли и уменьшают кровотечение, если он будет проползать через колючую проволоку, натянутую вокруг базового лагеря. «В любом случае, в первом взводе решили, что этот пленный – сапер, эти солдаты АСВ внушали страх, и они забили его до смерти».
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Marlboro



Зарегистрирован: 03.09.2004
Сообщения: 1190
Откуда: Moscow

СообщениеДобавлено: Ср Дек 18, 2013 5:16 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Часть 3

Издевательства над мертвыми.
http://3.bp.blogspot.com/-DZs63Sn5O6g/T8uXBPwu5lI/AAAAAAAAEa4/M0yj6gpWhrQ/s1600/death_from_above.jpg

Глумление над трупами было еще одной практикой, имевшей во Вьетнаме своих приверженцев. В наименее вызывающей возражения форме это проявлялось в том, что некоторые солдаты оставляли «карты смерти» - нарукавные эмблемы подразделений, отпечатанные карты или полковые эмблемы, которые после боя клались на трупы противника или как-то прикреплялись к ним, чтобы идентифицировать какая именно часть одержала победу. В большинстве подразделений подобная практика осуждалась, но в ряде частей она была широко распространенной. Герри Баркер помнит карты “Death from Above” (Примечание переводчика: «Смерть с Небес») роты Браво, 1-го Батальона, 8-го Кавалерийского полка, а подразделение Майкла Ланнинга заказало желтые карты с надписью на английском и вьетнамском «С наилучшими пожеланиями от Старой Гвардии, 2-й Батальон, 3-го Пехотного полка. Некоторые солдаты оставляли на трупах пиковых тузов, дивизионные или бригадные нарукавные нашивки, как во взводе Дональда Путнама, а во взводе Вилльяма Харкена прикалывали металлический значок с батальонной эмблемой «Волкодавов».
Более издевательским было вырезание карт смерти на голове или груди трупов вражеских солдат. Когда Роберт Килинг впервые попал в своё механизированное подразделение в конце 1969 года, он вспоминает двух своих однополчан: «Я тебе скажу, это были просто мясники. Каждый раз, когда они убивали вьетконговца или северовьетнамца, они уродовали труп. Они вот что делали: они вырезали АКА (Ass Kicking Alpha) (Примечание переводчика: «(Рота) Альфа порвала вам жопа») ». Килинг не был уверен почему, но он рассказывал, что некоторые солдаты были убеждены, что противник боится именно этой роты, и редко нападает на неё.
Как это не кажется иррациональным, но некоторые пехотинцы были уверены, что подобная жестокость лишает противника мужества и желания иметь с ними дело. Подобное утверждение не имело под собой никакого основания. Но, как указывал Роберт Килинг, одной из причин оставлять знаки на трупах была вера в то, что помеченный труп каким-то образом обеспечивает дополнительную защиту. Сомнительно, что противник пугался надругательств над трупами больше, чем сами американцы. Подобные действия вероятнее всего вызывали злобу и увеличивали возможность ответной реакции, но, тем не менее, многие солдаты глумились над трупами противника, чтобы вселить страх в него, и, как следствие, снизить желание врага повоевать.
Вспоминает сержант Вильям Харкен: «Я верил в то, что если мы прикалываем значок «Волкодавов», иногда бросаем пиковых тузов или отрезаем уши, мы никогда не попадем в засаду. Мы устраивали на них засады, но сами в них не попадали. Я в это верил. И я верю, что враг знал, кто мы такие. Я в этом точно уверен».
Тем не менее, большинство надругательств, вероятнее всего были следствием раздражения, желания отомстить или откровенной жестокости. Джонни Кларк вспоминает, как после гибели в его взводе пулеметчика – парня, который был не только душой взвода, но ему оставалось всего тридцать дней до конца службы, кто-то из солдат вырезал на груди ближайшего трупа эмблему подразделения и прибил гвоздем на лоб пикового туза.
В ряде случаев, сами тела использовались как предостережение, и выставление трупов, хотя это делалось достаточно редко, отражало запутанную логику войны. Джон Нийли утверждает, что он видел подобные вещи Донг Таме. «Они развешивали мертвых вьетконговцев на колючей проволоке, окружавшей базовый лагерь, и прикрепляли рядом надписи, сообщавшие, что так будет с каждым партизаном. Так они старались убедить местное население не помогать Вьетконгу, а поддерживать правительство Южного Вьетнама.
Сержант Вилли Вилльямс стал свидетелем похожего случая вскоре после того, как его подразделение начало строительство базового лагеря в Ку Чи в 1966 году. «Полковник приказал повесить первого убитого нами вьетконговца на колючей проволоке перед нашим периметром. Тело висело там и разлагалось. Может быть, это и вселило страх во Вьетконг, но и нашим парням смотреть на это было неприятно».
Вероятно, наиболее известной формой надругательства над трупами во Вьетнаме, было отрезание ушей с трупов противника. Уши собирались в качестве трофеев, своего рода «личный счет убитых», еще для воспитания зеленых салаг, или для поддержания собственного статуса. Для тех, кто имеет склонности к насилию, военная жизнь имеет свою привлекательность, и, несмотря на то, что такие люди представляют собой небольшое меньшинство, относительная свобода действий, которой они могли воспользоваться во время боевых действий во Вьетнаме, предоставляла им возможность проявить свою жестокость.
Такие люди есть в каждой армии. Они есть в любой тюрьме – рецидивисты или аморальные типы, готовые без колебаний предать своих товарищей. Образование и происхождение не оказывают значительного влияния на поведение человека в условиях стресса. В любой роте есть 4-7 процентов мятежников, нарушителей порядка и чудаков. Они не принимают правила организации.
Солдаты пытались оправдать практику отрезания ушей легендой о том, что буддист не сможет попасть в рай, если его тело будет расчленено или неправильно похоронено. Это было изначальной не правдой, но давало ложное оправдание. Тела погибших от пулеметного или артиллерийского огня редко оставались целыми. Тем не менее, Джон Нийли объясняет: «Одной из причин, почему парни делали эти вещи … ну, отрезали уши или пальцы, было то, что вьетнамцы верили, что если какая-то часть их тела останется непогребенной, то и все тело не найдет успокоения. Часто нашим нужно было доказательство смерти врага. Они хотели, чтобы местные видели это. Они хотели, чтобы Вьетконг или АСВ видели, что одного из них убили.
Иногда, во взводе сержанта Герри Баркера у мертвых солдат противника отрезали уши или выламывали золотые коронки. Но, Баркер поспешно добавляет, что этим занимались один или два человека из всего состава. Джек Фрейтаг послал отрезанное ухо своему брату по почте. Он никогда не смог забыть это ухо, принадлежавшее высокому вьетконговцу с отличными зубами, который приходил к нему в кошмарных снах после возвращения Джека домой.
Многие солдаты протестовали против коллекционирования ушей. Отрезание у трупа ушей наносила ему гораздо меньшие повреждение, чем один выстрел из пулемета калибра 12.7 мм.
Как убедился Том Магеданц, это, безусловно, было не самое худшее, что могло произойти:
«Несколько парней из нашего взвода отрезали мертвым гукам уши. Я не могу сказать почему, но это не казалось особенно неправильным, в конце концов, сравнивая с тем, что сначала гука надо было убить. Я думаю, что это была борьба с нашими собственными страхами – ведь видеть мертвое тело было очень неприятно, это было ужасающими подтверждением того, что может случиться и с нами. Вернувшись домой люди приводят в ужас окружающих историями об отрезанных ушах, но не об убийствах, и я не могу понять почему это так».
Фото 15

http://3.bp.blogspot.com/_9luP9_njT_E/THC7o9JRi9I/AAAAAAAAAx8/NdtJXuKKcBg/s1600/Vietnam04.jpg
Ближе к середине войны, подобная практика стала официально осуждаться. Джерри Джонсон вспоминает, что когда он прибыл в 1968 году во Вьетнам: «Нам прочитали типа предупреждения, поговорили о Женевской Конвенции и всё такое. «Вы не должны отрезать уши, снимать скальпы. НИЧЕГО такого НЕЛЬЗЯ!». Джонсон мог вспомнить только одного-двух из ста человек его роты, кто хоть раз отрезал уши. Сержант Вильям Харкен был лишь дважды свидетелем подобных действий за четыре месяца своей службы в конце 1968 года.
Дональд Путнам вспоминает: «Это было в семидисятом. Помню, как один подошел к трупу после боя и высадил в него весь магазин …. Ну, как бы пар спустил. Но чтобы отрезать какие-то части тел…. Нет, я ни разу, не слышал и не видел такого».
Джеф Юшта видел нескольких морпехов, которые глумились над трупами. Это было в конце 1969 и начале 1970 года, но он твердо уверен, что в его подразделении могло быть попустительство этому на любом уровне.
Фил Ягер также не был свидетелем подобных действий даже в 1966 году. Причиной тому он считает командование своего подразделения. «Мне доводилось слышать рассказы других ветеранов о том, как они отрезали уши или расчленяли трупы солдат АСВ. Я сам никогда этого не делал. Я сам никогда этого не видел. Уверен, что наш комбат вряд ли бы это потерпел. Я не думаю, что наш взводный сержант мог с этим смириться. Черт возьми, я сам этого бы не потерпел. Но такое бывало. Это делали обе стороны».
В редких случаях, даже несмотря на квалифицированное командование, или чаще в отсутствии такового, солдаты в поле вели себя настолько этично, насколько им позволяло вести себя их психическое и умственное состояние.
Джек Фрейтаг видел останки морпехов взвода Роты I, 3-го Батальона, 1-го Полка Морской Пехоты, которые были обнаружены в деревне Ань Тра, к югу от Да Нанга в конце 1966 года. Подразделение выкосили и над трупами надругались.
«Все тела были как из кусков. Святой Боже! ….. И все, все морпехи были …… изуродованы. На горле лейтенанта была колючая проволока, ему отрезали яйца и засунули в рот. У него были отрезаны уши. Кожа у него на груди была разрезана крест накрест. Разрезана так глубоко, что были видны кости. Мы все жаждали мести».
Были ли эти истории правдой или вымыслом, значения не имеет. Было не важно, правда это или нет, важно, что солдаты верили в то, что побуждало их действовать. Истории о том, как противник глумился над трупами американцев, были обычной «жвачкой» во Вьетнаме, и некоторые, как Джон Нийли испытали это на собственном опыте.
«Для противника было недостаточно убить американца в бою. Казалось, что они хотели узнать, какого результата они смогут достичь, расчленяя и унижая, заставляя американцев выглядеть не лучшим образом. Они сначала убивали человека, или даже пытали его….. отрезали одни части тел, и запихивали их в другие. Это сложно объяснить.
Вьетконговцы также обращались с мирным населением, которое подозревали в сотрудничестве с нами. Они пытали их самыми разными способами. Им не нравилось просто убивать вьетнамских мирных жителей. Они любили их пытать, оставлять изувеченные труп в назидание тем, кто не будет поддерживать Вьетконг».
Реанимационная медсестра Памела Дэвис видела двоих раненых американцев, которых привезли в госпиталь. Вьетконговцы выдавили им бамбуковыми палками глаза. Воспоминания об этом мучают Дэвис: «Эти парни так кричали, что, казалось, их слышно по всей базе. Нас всех захлестнула злоба. Не испуг и беспомощность, а настоящая злоба, и это было страшно. Я поймала себя на том, что стала следить за солдатами, за докторами и за собой, чтобы если придут наши вьетнамские помощники, не сделать того, о чем можно потом глубоко пожалеть».
Филу Ягеру пришлось бороться с теми же приступами ярости в мае 1967 года, когда во время Операции Hickory «четверо парней из второго взвода нашей роты были ранены, а потом добиты перед бункерами АСВ. Нам понадобилось четыре дня, чтобы добраться до них, и когда мы подошли, над их телами сильно поглумились. Мы взорвали бункера, вынесли наших убитых, и ушли. Но мы не получили удовлетворения. Я хотел отомстить».
Война, согласно одному из наиболее часто повторяемых клише, это ад. Большинство людей, даже не имеющие военного опыта, с этим однозначно согласятся. Но это клише теряет свою силу, если кто-то считает, что ад имеет только одно значение – это война. Герри Баркер определяет понятие война как «использование любых доступных средств, чтобы убить кого-то другого, независимо от причин, прав он или нет». Майкл Джексон был более прямолинеен: «Война ломает людей ко всем ебеням. Это достаточно прямо и грубо, но это чистая правда». Кеннет Коркоу, морпех, ветеран Ке Сани, видел войну как «уличную драку в грязном глухом переулке – убей того парня, раньше, чем он убьет тебя. В таких условиях я стал жестоким». То же самое произошло и с другими.
Те, кто участвовал в боевых действиях во Вьетнаме, безусловно, поняли смысл войны. Трагично, что между двух огней попали мирные жители. Но даже без жестокостей, война всегда будет безобразной, уродливой и отвратительной. Все эти вещи заставили одного ветерана Второй Мировой Войны заявить: «Я мог бы рассказать вам так много историй, так много ужасного, но я должен их все забыт, потому, что не хочу о них вспоминать …. И это так для всех, кто там был».
_________________
SGT. S. "Marlboro" Mitsner
1st Plt, Charlie Co., 1/2 1st ID

LRRP - Co. F, 52nd Inf. Reg. (Jan-68 – Feb-69)
Ranger – Co. I, 75th (Ranger) Inf. Reg. (Feb-69 – Mar-70)


"Добрым словом и винтовкой М-16, можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом."

"It's not who is right, but who is LEFT!"
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов -> Политическая и повседневная жизнь Часовой пояс: GMT + 3
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.
Страница 4 из 5

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Vietnamwar.ru © 2005